Сара Джаффе – Дорогие коллеги. Как любимая работа портит нам жизнь (страница 31)

Несмотря на сравнительно низкую зарплату, работа в сфере ретейла считалась хорошим вариантом для молодых девушек, желавших повысить свой социальный статус. Предполагалось, что работницы универмагов должны сами носить те вещи, которые продают. Кроме того, им предоставляли скидки в магазинах, где они трудились. Работа продавщицы была окружена ореолом респектабельности, поэтому на такие позиции брали в основном белых женщин, а вот чернокожих (а также евреек и иммигранток) считали недостойными столь высокого статуса. При этом продавщицы должны были демонстрировать почтительное отношение к клиентам, даже если те грубили им или жаловались начальству. Но опытным продавцам удалось создать такое пространство, где реальная власть принадлежала им, а не властным менеджерам или агрессивным покупателям. Они выработали особый секретный язык, чтобы обсуждать клиентов в их присутствии; объединяясь, помогали друг другу выполнить план по продажам; наконец, мстили коллегам, не соблюдавшим неформальные правила их профессии. Работники магазинов также иногда объединялись с покупателями, которые были заинтересованы в социальных реформах, особенно в эру прогрессивизма (до начала Первой мировой войны и Великой депрессии)[279].

Всем, кому когда-либо приходилось работать с людьми, знакома эта ситуация: приходится скрывать свои чувства, сохранять спокойствие, улыбаться и делать вид, что вы всем довольны, чтобы произвести хорошее впечатление на клиентов. «Эмоциональный труд», как его обозначила социолог Арли Расселл Хокшилд, по-прежнему остается ключевой обязанностью продавцов. Именно необходимость заниматься эмоциональным трудом отличает их от работников промышленных предприятий. Если вы стоите за конвейером на автомобильном заводе, то не имеет никакого значения, улыбаетесь вы или хмуритесь. А вот если вы работаете продавцом, отсутствие приятной улыбки на лице может подпортить вам рабочую смену (особенно если вы рассчитываете на проценты с продаж или чаевые). Как пишет Хокшилд, «создание впечатления „любви к работе“ становится частью самой работы, и если работник действительно старается ее полюбить и получать удовольствие от общения с клиентами, это ему помогает»[280].

Такой труд гендерно маркирован как женский: женщин заставляют заниматься эмоциональным трудом в нерабочее время и управлять эмоциями во время работы. Неравное распределение эмоционального труда отражает общее неравенство, царящее в нашем обществе. Если человек вынужден подавлять свои эмоции, чтобы не доставлять неудобства окружающим, он ставит себя в подчиненное положение. Если вы целый день заботитесь о чувствах других людей, то о собственных эмоциях и потребностях приходится забыть. Навыками, необходимыми для такой работы, обладают люди, лишенные власти и живущие в подчиненном положении. Поэтому нет ничего удивительного в том, что сильные мира сего не считают эмоциональный труд важным навыком. Они полагают, что по праву рождения могут рассчитывать на почтительное отношение к своей персоне[281].

Несмотря на то что эмоциональный труд женщин обесценивался, руководители магазинов все равно платили своим сотрудницам и тем самым косвенно признавали, что их работа имеет значение. Появление специальных курсов и даже образовательных программ для продавцов в начале XX века подкрепляло идею, что сфера продаж требует особых навыков. Тем не менее зарплаты в сфере ретейла оставались крайне низкими. Продавщицы получали на 37–58 % меньше, чем их коллеги мужского пола. Одна работница обувного магазина пожаловалась следователю по трудовым вопросам: «Я получаю меньше, чем продавцы-мужчины, хотя сегодня я сделала на шестьсот продаж больше, чем они! И вы называете это справедливостью? Но я должна смириться и терпеть, раз уж меня угораздило родиться женщиной…» Профсоюзы тоже мыслили в категориях того, что Юнас Ансхельм и Мартин Хультман называют «моделью маскулинности промышленного рабочего-кормильца». Согласно их представлению, мужчины-кормильцы были в приоритете, именно их трудовые права нужно было защищать в первую очередь. Что касается «женской работы», то она уходила на второй план. Таким образом, идеологи «семейной зарплаты» одновременно оправдывали гендерный разрыв в оплате труда. Они поддерживали идею о том, что работа в сфере продаж – это краткосрочная и необременительная занятость без карьерных перспектив[282].

Труженицам ретейла приходилось убеждать профсоюзы, что их права тоже стоит защищать. Они добивались сокращения рабочего дня, повышения заработной платы, послаблений в дресс-коде, но прежде всего – признания важности своего труда, признания того, что они выполняют «настоящую» работу. Вдохновившись сидячей забастовкой на заводе General Motors во Флинте, штат Мичиган, работницы магазина Woolworth Five and Dime в Детройте (все без исключения – молодые женщины) устроили пятидневную сидячую забастовку, в результате которой им удалось добиться удовлетворения почти всех своих требований. Магазин Woolworth’s представлял собой четырехэтажное кирпичное здание, настоящий дворец шопинга, построенный, как пишет историк Дана Фрэнк, «для людей из рабочего класса». Продавщицы в Woolworth’s раздавали посетителям конфеты, разносили еду и продавали разнообразные товары по низким ценам, обслуживая представителей рабочего класса, постепенно добивавшихся права иметь достойную зарплату и свободное время, в которое они могли бы тратить заработанное. Продавщицы хотели того же. Они требовали признания их профсоюза, восьмичасового рабочего дня, оплаты переработок, скидок на обеды, бесплатной рабочей формы, права старшинства[283], возможности нанимать новых сотрудников через профсоюз и увеличения почасовой оплаты на 10 центов (до 35 центов в час)[284].

Забастовка в Woolworth’s стала тревожным звонком для руководителей магазинов ретейла. Фрэнк пишет, что эффект был такой же, как если бы сегодня «одновременно забастовали работники Walmart, Gap и McDonald’s». Работницы Woolworth’s проводили свою забастовку с блеском. Они понимали, что обаяние, благодаря которому их взяли на работу, подействует и на репортеров, и поэтому устроили настоящее шоу для журналистов и друг для друга. Они пели песни, танцевали, делали друг другу макияж и прически. Клиенты из рабочего класса поддержали продавщиц. В магазин даже прибыли члены профсоюза музыкантов, чтобы сыграть для забастовщиц. Через несколько дней забастовку объявили работницы еще одного магазина в Детройте, а профсоюз официантов и официанток пригрозил общенациональной стачкой. Конкурирующая сеть магазинов Kresge’s сразу же повысила зарплату своим сотрудникам на пять центов. Наконец, на седьмой день забастовки руководители Woolworth’s сдались. Успехи продавщиц из Детройта вдохновили их коллег по всей стране, и они начали выдвигать аналогичные требования[285].

Таким образом, период стремительного роста сетевых магазинов оказался также тем коротким периодом, когда их работникам удавалось одерживать быстрые победы в схватках с работодателями. Сохранявшаяся неприязнь к сетевым магазинам (наследие эпохи магазинов «у мамы и папы» и следствие популистской идеи «меньше значит лучше», отголоски которой мы слышим в речах современных политиков, воздающих хвалу «малому бизнесу») привела к тому, что во времена Великой депрессии пресса не слишком сочувствовала титанам розничной торговли. В особенности это касалось южных штатов, многие жители которых были уверены, что «социализм, атеизм, сетевые магазины и партнерские браки» взаимосвязаны и подрывают американскую культуру. Как бы то ни было, рост торговых сетей активисты остановить не могли. К концу 1940-х годов Союз розничных и оптовых магазинов и универмагов (RWDSU) насчитывал 90 тысяч членов, а Международный союз продавцов розничных магазинов (RCIA) – около 200 тысяч. Но даже в лучшие свои годы профсоюзы розничной торговли представляли всего лишь одного из десяти работников отрасли. Кроме того, на работников ретейла не распространялось действие ранее принятых законов о минимальном размере заработной платы[286].

Парадоксальным образом именно противники сетевых магазинов помогли добиться первых успехов Walmart, одной из крупнейших торговых сетей XX века. Основатель Walmart Сэм Уолтон, никогда не снимавший бейсболку, производил впечатление «своего парня» и грамотно использовал этот образ. Уолтону удалось убедить покупателей, что Walmart – это «семейная» компания, даже когда она разрослась до немыслимых размеров. Когда я в 2010-е годы беседовала с работниками Walmart с большим стажем, они по-прежнему рассказывали байки про Сэма. Но, как мы уже выяснили, семья – тоже форма работы, и Уолтон понял, как извлечь прибыль из этой модели. Чтобы завлечь в магазин домохозяек из сельской местности и заставить их потратить то, что они заработали на своей первой оплачиваемой работе, Walmart должна была создать для них ощущение семейственности[287].

Первый Walmart открылся в Озарке в северо-западной части штата Арканзас, где и по сей день находится штаб-квартира компании. С того момента началось расширение сети, охват которой теперь, как пишет историк Нельсон Лихтенштейн, сопоставим с охватом Голландской Ост-Индской компании в XVIII веке. Период роста Walmart пришелся на то время, когда по всему миру происходил переход от экономики производства к экономике ретейла. Woolworth’s и первые магазины, начавшие принимать заказы по почте (Sears и другие), смогли воспользоваться размахом своего бизнеса и приобрести определенную власть над производителями, поставлявшими им товары на продажу, но Walmart вывела эту практику на принципиально новый уровень[288].