Сара Даниус – Смерть домохозяйки и другие тексты (страница 63)
«Ларс, лосось просто великолепный!» – всегда говорила мама. И мы все соглашались. «Твой лосось всегда отличный, но в этот раз ты просто превзошел себя!» – говорила мама. И мы снова соглашались.
«Анна, как это мило с твоей стороны! – говорил папа. – Ты правда так думаешь? Я очень рад».
«Да, я правда так думаю, – говорила мама. – Лосось такой сочный и вкусный. Просто нереально сочный и вкусный, как тебе это удалось?»
Папа был хорошим пианистом. Каждый день он садился за рояль и упражнялся, играл гаммы. Также он постоянно слушал музыку, ежедневно, но саму мысль о фоновой музыке он решительно отметал. Всё, что может служить фоном, – несерьезно. Теоретически он, конечно, мог представить себе, что можно чистить картошку под Моцарта – в преддверии торжественного семейного ужина, например, когда приезжала мама с нашими сестрами и братом. Возможно, «Дон Жуан» или «Женитьба Фигаро» для этого подошли бы. Тогда дела с картошкой пошли бы быстрее. Но немыслимо возиться с картошкой под Баха.
Слушать музыку было для папы удовольствием – огромным удовольствием. Но это требовало таких же интеллектуальных усилий, как чтение. Когда папе нужно было съездить на электричке в город, он всегда укладывал в портфель несколько партитур, чтобы почитать в дороге. Таким был мой папа. Остальные пассажиры читали
По вышесказанному легко догадаться, что так называемую популярную музыку папа не жаловал. Он называл ее «организованным безумием». Ему очень нравилось произносить эту фразу – «организованное безумие», но он и правда так думал. Всё, что было создано после 1920 года, было, по его мнению, организованным безумием.
Когда я мысленно возвращаюсь в то время в Хегернесе и вижу себя, сидящую за письменным столом и сражающуюся с интегральными уравнениями, я слышу папины гаммы. Он упражнялся сначала после обеда, а затем вечером – и так каждый день. И я по-прежнему слышу его.
На протяжении нескольких лет заведенный порядок был нерушим. На Рождество – «Мессия» Генделя, на Пасху – «Страсти по Матфею» Баха, а в прочих случаях – Бетховен, Гайдн, Лист, Шопен, Шуман. Но когда мы с Ниной перешли из детского возраста в подростковый, ситуация начала меняться. Это было неизбежно. И гостиная в квартире по улице Радарвэген, 6 стала то и дело подвергаться несанкционированным вторжениям, в точности как было с русскими подводными лодками в шведских водах.
Когда папа выходил по каким-либо делам, например отправлялся на почту в центре Хегернеса, чтобы оплатить счета, или в супермаркет, чтобы купить продуктов к ужину, – в общем, как только входная дверь за папой захлопывалась, берег был свободен. Нина занимала свой пост на балконе. Ее задачей было обозревать улицу, я же тем временем орудовала в гостиной: стягивала покрывало со старого верного друга – граммофона модели td-124 1957 года выпуска, устанавливала скорость на тридцать три оборота в минуту и ставила пластинку – что-нибудь из той самой
Это было так чудесно, что Нина иногда забывалась на своем посту на балконе. Тут уж было не до шуток. Когда с лестничной площадки до нас доносился лязг ржавых дверей лифта, мы знали, что у нас в запасе не больше двадцати секунд. Снять иглу. Убрать пластинку. Накрыть граммофон покрывалом.
Папа закрывал входную дверь, убирал портфель, вешал пальто, направлялся в гостиную – «А, вот вы где! Что такие тихие?» – и видел двух подростков, сидящих за письменным столом и погруженных в решение интегральных уравнений.
Не стоит думать, что мы боялись папы. Он был невероятно добрым человеком. Просто мы его уважали. В храме не принято сквернословить – по крайней мере в папином.
Когда наступали летние каникулы, в нашем маленьком домохозяйстве воцарялся покой. Папа отправлялся на курсы игры на фортепиано при каком-нибудь институте или университете, расположенном непременно в живописной местности, а мы с Ниной проводили время с мамой, сестрами и братом. Но папа также организовывал небольшие путешествия только для нас троих – это были, как правило, велосипедные поездки.
В одну из таких поездок местом назначения был избран Вермланд, а конкретнее – город Сунне. Оттуда предполагалось совершать однодневные экскурсии в Морбакку Сельмы Лагерлёф и в Рансэтер Эрика Густава Гейера. В Сунне мы остановились в хостеле Шведской туристической ассоциации и взяли напрокат велосипеды в местном веломагазине, хозяин которого был заранее, по телефону, извещен о нашем визите. Для нас была приготовлена одна мужская модель и две женских.
Путешествие было распланировано с военной точностью. Еще весной папа специально съездил на электричке в город, чтобы купить карту Вермланда и путеводители. Каждый вечер он раскладывал карту на кухонном столе, чтобы детально изучить местность. Так постепенно отмечались подходящие велосипедные дорожки, выделялись неохраняемые железнодорожные переезды, отвергались ранее намеченные альтернативные маршруты.
Так что к моменту нашего прибытия в Сунне всё было готово для наших экспедиций, оставалось только вселиться в хостел, распаковать постельное белье и застелить кровати. Карта, компас и запас провизии лежали в папином рюкзаке. Там же лежало и расписание на каждый день. Понедельник: подъем в 8:00, затем утренний туалет, завтрак, велосипедная экскурсия в Морбакку, обед, затем поездка обратно, в общей сложности – 24 километра 543 метра. Остановка, чтобы попить воды, – каждые пятнадцать минут. Вторник: подъем в 8:00, затем утренний туалет, завтрак, велосипедная экскурсия в Рансэтер, обед, затем поездка обратно. Остановка, чтобы попить воды, – каждые пятнадцать минут. И так далее.
Так мы колесили по живописным вермландским дорогам, обсаженным люпинами, километр за километром. Не слишком быстро, но и не слишком медленно. Первой ехала я, потому что я – старшая. За мной, на правильной дистанции – очень важно было соблюдать дистанцию, – ехала Нина с растрепавшимися на ветру светлыми волосами. Последним ехал папа: рукава закатаны, на лбу – жемчужинки пота. Он предпочитал ехать последним. Так было удобнее следить за ситуацией на дороге. Папины белые спортивные туфли легко нажимали на педали, совершая идеальные круговые движения. Время от времени папа кричал хорошо поставленным командирским голосом на всю округу: «Держите дистанцию, девочки! Держите дистанцию!»
Но папа не был бы собой, если бы не оставил в этом тщательно разработанном расписании лазейку для спонтанности. Возможно, именно так командир завоевывает уважение и любовь подчиненных. Мы с Ниной знали, что папа всегда на нашей стороне. Когда мы вернулись назад в хостел после удачной поездки в Морбакку, папа скомкал расписание на день и запихнул бумажный комок в карман. «Ну, девочки, думаю – самое время освежиться!» – сказал он и широко раскинул руки, как делал всегда, когда был в хорошем настроении.
Дело было ближе к вечеру, но солнце еще светило вовсю. Мы устроились в кафе на открытой террасе, и папа заказал кофе и апельсиновый лимонад. Плюс ко всему каждый получил тарелку домашней выпечки. Это был настоящий пир! И это были самые вкусные булочки и самое вкусное печенье, какие нам доводилось пробовать.
«Алло, папа! Привет, это Сара. Да, да. Звоню сказать, что останусь ночевать у Анны. Да нет, всё в порядке. Завтра прямо отсюда поеду на матч. Подумала, что оставлю тебе номер на всякий случай. Вот он: 756-17-26».
«О, ну молодец, что позвонила, Сара», – говорит папа. Он откладывает трубку, ищет бумагу и ручку, и снова берет трубку. Я слышу «Новости» на заднем плане.
«Так какой, ты сказала, номер?»
«Семьсот пятьдесят шесть семнадцать двадцать шесть».
«Есть! – говорит папа. – Семь-пять-шесть, один-семь, два-шесть. Еще раз: семь-пять-шесть, один-семь, два-шесть».
«Всё точно, отлично, – говорю я. – До завтра!»
«До завтра!» – говорит папа.
Папа не очень любил телефонные разговоры. По его мнению, телефон был создан для крайних случаев, когда нужно сообщить что-то важное, – но уж никак не для того, чтобы вести долгие беседы. Во всяком случае, так обстояло дело в армии – почему же так не должно быть и здесь, в доме по улице Радарвэген, 6 в Хегернесе?
Звонить нужно только тогда, когда есть какое-то важное сообщение. Ясность, четкость, быстрота – вот главные достоинства телефонной связи, и жизненно важно их блюсти. Звонишь, представляешься, излагаешь суть дела, убеждаешься, что адресат всё понял, прощаешься, кладешь трубку. Идеальный телефонный разговор должен длиться не больше шестидесяти секунд.
Когда тетушка Анналиса звонила поболтать о том, о сем, папе стоило огромных усилий, чтобы не показаться невежливым. Хороший телефон – молчащий телефон. Линию нужно держать свободной. На случай экстренных ситуаций.
Поэтому, конечно, переход сестер Даниус из детского возраста в подростковый стал для папы в некотором роде испытанием. Телефон перестал быть просто телефоном. Трубка сделалась липкой от потных подростковых рук, которые хватались за нее с таким же отчаянием, с каким жертва кораблекрушения хватается за спасательный круг в штормовом море.
Мы с Ниной были вполне обычными подростками. Джинсы – Gul och blå или Wrangler. Первые поцелуи. Разбитые сердца. Слезы в комнате, за закрытыми дверями. Балет – для Нины, баскетбол – для меня. Домашние задания. Походы в кино. В целом, мы вели себя хорошо и отлично справлялись со всем, за что брались. По части подъема вверх по склону холма у нас была неплохая школа.