Сара Даниус – Смерть домохозяйки и другие тексты (страница 43)
Эти двое и есть те самые «благословенные». Исакссон облекает их историю в форму хитроумного монтажа из заметок психиатра, дневниковых записей и писем. По мере того, как растет количество этих «документов», разные точки зрения начинают сталкиваться и противоречить друг другу. И тогда мы понимаем, что нет никакой окончательной правды, есть лишь множество правд.
Возможно, всё это звучит тривиально. Однако дело в том, что в романе есть еще двое благословенных – сам психиатр и его покойная жена. Шаг за шагом разворачивается перед нами история этого странного брака, в то время как сам герой всё ближе подбирается к пониманию того, что жизнь его жены была построена на лжи.
Прошлое настигает героя. Постепенно Кристиан Деттов сам превращается в романное пространство, в место действия, и этот болезненный поворот Улла Исакссон описывает с такой разящей точностью, что и сегодня это по-прежнему оказывает потрясающее воздействие.
Мать всех матерей: Дубравка Угрешич
Твое время, возможно, еще не пришло. Но оно придет, не сомневайся. Баба-яга повсюду и нигде. Куда бы ты ни пошел – Бага-яга уже снесла яйцо.
Она живет в опрятной квартирке в новозагребском квартале, ковыляет туда-сюда с ходунками, тайно моет обувь своих гостей, просит принести термометр, имея в виду телефон, и никогда не забывает, что фасоль вкуснее всего с салатом.
Также ее можно встретить в спа-центре в некоем восточноевропейском государстве, где она наслаждается купанием в крытом бассейне с подогревом, и услужливые молодые люди в белых махровых халатах роятся вокруг нее, и не худеют пухлые пачки долларовых купюр, и не ослабевает поток охлажденного шампанского. Груди у нее такие огромные, что их приходится вешать на палку. Чтобы сделать ей массаж, приходится соорудить специальное приспособление в виде горки из мягкой губки с двумя большими отверстиями – иначе она не сможет лечь на живот.
А еще она живет в лесу, в избушке на курьих ножках, в которой пол из блинов, а крыша – из пирогов. У нее длинный острый нос. Она – повелительница леса. Если ее не трогать, она не причинит вреда. Случается, что она ест маленьких детей на обед. Она передвигается в ступе и метлой заметает позади себя следы.
Она – ведьма всех ведьм, имя ей – Баба-яга.
Но кроме того, она – женщина всех женщин и мать всех матерей. Поэтому она – страх всех дочерей, ведь когда дочь смотрит на нее, она видит свое будущее: не только длинный заостренный нос – тридцать семь сантиметров, не меньше, – но также смерть и тлен.
Смерть Бабы-яги – не избавление от нее, наоборот. Баба-яга может сгинуть, но мир продолжает жить, как и прежде, под ее неусыпным надзором.
Об этом мифологическом персонаже Дурбавка Угрешич написала роман – блестящее причудливое творение в 435 страниц под названием «Снесла Баба-яга яичко». Уже заглавие само по себе гениально.
Угрешич выросла в Югославии, где много лет занималась литературоведением в Загребском университете. В 1993 году она эмигрировала и теперь живет в Амстердаме. Война превратила ее из югославки в хорватку. Сегодня имя Дубравки Угрешич – писательницы и эссеистки – приобрело международную известность, а ее произведения переведены на многие языки.
На шведский язык переведен роман Угрешич «Музей безоговорочной капитуляции» (1996) – непростое для восприятия, но точное описание психических состояний, имя которым – Берлин, город без центра, город, обремененный памятью; город, жителям которого кажется, что всё всегда происходит где-то еще.
Затем последовал перевод романа «Министерство скорби» (2004), роман об ученой-славистке, вынужденной эмигрировать, которая получает место преподавателя литературы в Амстердаме. Роман повествует о том, каково это – жить в изгнании, когда твои корни остались в стране, которой больше не существует. Героиня-рассказчица, бывшая югославка, преподает своим студентам – таким же «унесенным ветром» бывшим югославам – историю славянской литературы, которая когда-то была их общей историей.
А между строк в произведении говорится об искусстве примирения с фантомными болями после большой потери – языка, родины, прошлого, дома, семьи, редкого дара под названием «единство». Роман – пронзительное и одновременно наполненное юмором описание экзистенциальной ампутации.
Роман «Снесла Баба-яга яичко» до сих пор остается самым оригинальным произведением Угрешич. Писательница элегантно игнорирует жанровые каноны. Начинается книга вполне невинно, как роман-автобиография, в котором главная героиня рассказывает о своей собственной Бабе-яге – наполовину впавшей в старческий маразм матери, живущей в Загребе, но продолжается как эксцентричная история с мифологическим сюжетом о Кукле, Бебе и Пупе – трех удивительных дамах, которые подчиняют своей воле люксовый спа-центр в Чехии, хотя по ходу развития действия в живых остаются только две из трех. И не успеваем мы прийти в себя, как книга завершается фиктивным литературоведческим комментарием к истории, которую мы только что прочитали. Иначе говоря – бабаягалогией, учением о Бабе-яге.
Звучит скучно? Но нет, Угрешич напрочь лишена таланта делать скучно. Читать ее – значит оказаться в компании блестящего ума. Заодно читатель расширяет свою эрудицию и получает полезный жизненный урок. Проза Угрешич смело балансирует на стыке художественной литературы и эссеистики, она легкая и поражающая воображение, иногда ускользающая, как правило, глубоко интеллектуальная, всегда – заставляющая думать. Кто-то, возможно, скажет – искусственная, «сделанная», но Угрешич – настоящий писатель. По ее произведениям сразу понятно: перо держит в руке человек, а не теоретик. Даже если не копать особенно глубоко, можно обнаружить в романе размышления о старении, особенно о беспощадности его женского варианта.
Угрешич – не пионерка в области бабаягалогии. До нее этим занимались фольклористы и исследователи сказки; в этом отношении самой известной фигурой является Владимир Пропп, который совершил своего рода миниреволюцию в литературоведении, когда описал структуру сказочного повествования в своей книге «Морфология волшебной сказки» (1928).
Однако Угрешич делает нечто иное. Она что-то выбрасывает, что-то добавляет, меняет местами, перерабатывает, изобретает заново, переворачивает с ног на голову. В результате она создает современный миф с феминистским оттенком; одиссею, которая простирается от бетонной многоэтажки Нового Загреба до лесов из славянской мифологии, от постсоциалистического спа-центра – до избушки, пляшущей на курьих ногах, от скрипящих ходунков – до волшебной метлы.
Почему же эта дама преклонных лет так неприятна, просто отвратительна? Потому что ничто не считается в нашей культуре более уродливым, чем женское старение. Старая женщина – словно выпад против цивилизации как таковой. Тем больше причин быть благодарными Дубравке Угрешич за то, что она возвела монумент Бабе-яге, ведьме всех ведьм, матери всех матерей, женщине всех женщин.
Отец всех отцов: Петер Эстерхази
Даже если ты не наделен красноречием, тó, как ты завязываешь шнурки на ботинках, выдаст тебя с головой, полагал Джеймс Джойс.
Петер Эстерхази, скорее всего, согласился бы с этим утверждением. В его грандиозном романе «Harmonia Cælestis» («Небесная гармония») истина кроется в незначительных деталях. Она, например, может таиться в кружочке колбасы. Дайте Эстерхази ломтик салями – и колбаса преобразится. По толщине кружочка и по тому, как он уложен на хлеб, писатель может с точностью определить, к какому периоду венгерской истории относится этот бутерброд. Вот, например, перед нами ломтик коммунистической салями, искусно нарезанной матерью писателя:
Таких тоненьких кружочков салями, как у Мамочки, я никогда не видал. Чудо, а не кружочки, через них даже солнце просвечивало. Мы знали, сколько кружков полагалось класть на ломоть хлеба. <…> Во-первых, кружочки не должны соприкасаться или перекрывать друг друга. А во-вторых, нельзя отрезать куски хлеба, на которых могло поместиться больше трех ломтиков колбасы. Сестренка <…> предложила определить идеальный размер ломтя хлеба, при котором достигается наилучший коэффициент использования салями, но думать над этим было бессмысленно, потому что идеальный вариант – половинка булочки, разрезанной вдоль, и слегка, чтобы ямочки только закрыть, намазанная сливочным маслом, а сверху – кусочек зеленого перца и целый кружок салями[97].
За столом собралась послевоенная версия аристократического рода Эстерхази, выдающейся семьи князей, графов, дипломатов, епископов, высокопоставленных политиков и меценатов. Теперь же этот дворянский род, лишенный своих владений, сослан в сельскую местность, а его отпрыски вынуждены следовать строгим правилам, регулирующим потребление колбасы.
И если, несмотря ни на что, на столе появляется еда, то это только благодаря тому, что отец семейства смог устроиться сначала бахчеводом, затем паркетчиком, а затем – подсобным рабочим Будапештского дорожноэксплуатационного предприятия.