Сара Даниус – Смерть домохозяйки и другие тексты (страница 34)
Маклюэн начал свою академическую карьеру с исследований в области английской литературы Средних веков и Возрождения. Никто и представить не мог, что он станет творцом «истории и истерии», как было написано на обложке второго издания его самой известной книги «Понимание медиа» (1964)[84]. Именно в этом труде Маклюэн излагает свой знаменитый тезис, согласно которому средство коммуникации есть сообщение. Каждое новое средство, от книги до телефона и телевидения, – это своего рода внешнее расширение человека, продолжение его тела, органов чувств и нервной системы. Каждое новое средство коммуникации изменяет не только тот мир, в котором живет человек, но и сами способы мыслительного и физического постижения этого мира.
Идея сама по себе впечатляющая и продуктивная, однако она увязает в каше из анекдотов, литературных цитат, спекуляций, научных банальностей, газетных заметок, мужского шовинизма, антропологических анахронизмов и доморощенных теорий.
Сегодня часто говорится, что время обогнало Маршалла Маклюэна. Современный читатель быстро поймет: чтобы уловить основную идею, изложенную в книге «Понимание медиа», нужно стереть с нее пыль времени. И что тогда? Тогда окажется, что идея эта удручающе скромна. Давайте начнем с пыли.
Многое в «Понимании медиа» вызывает насмешки, но прежде всего стоит упомянуть в этой связи рассуждения Маклюэна о различных национальностях и народностях. Так, «африканцев» он считает не испорченным цивилизацией, гармоничным и естественным народом. В одном из пассажей книги Маклюэн, описывая поведение африканской киноаудитории, приводит такое соображение: если какой-то персонаж фильма исчезает из кадра, «африканец желает знать, что с ним произошло»[85].
Эти и прочие примитивистские идеи было бы вдвойне трудно «переварить», если бы Маклюэн не отводил «негритянскому племени» позитивную роль в историческом сценарии. Образ добродетельной первобытности – важная часть той утопии, которая описывается в «Понимании медиа». Африканец олицетворяет собой всё, что характерно для жизни в глобальной деревне будущего: нелинейное мышление, устное общение и эмоциональность, сплоченное племенное сообщество, а также зыбкие границы между работой и отдыхом.
Иными словами, теория коммуникации Маклюэна вырастает из цивилизационной критики. Ученый формулирует своего рода вариацию шестидесятых на тему «Недовольства культурой» Фрейда и предлагает в качестве решения глобальную деревню.
В то же время Маклюэн в «Понимании медиа» воспроизводит хорошо знакомую историографическую модель, наиболее четко представленную в трудах немецкого социолога XIX века Фердинанда Тённиса. Последний проводил границу между «гемейншафтом» и «гезельшафтом», то есть между доиндустриальным сообществом, дарящим своим членам чувство защищенности, и индустриальным обществом, в котором царит всеобщее отчуждение.
У Маклюэна рай представлен временами до Гутенберга. Изобретение книгопечатания становится грехопадением и влечет за собой линейность, гегемонию визуальности, отчуждение чувств, разделение труда и стандартизацию. И, вполне ожидаемо, этот процесс достигает кульминации в США – оплоте стандартизации и потребительства на Земле. Не стоит забывать, что сам Маклюэн был канадцем.
Но даже и после того, как слой пыли с книги Маклюэна стерт, остается лишь банальная историография, плоский технический детерминизм и потрепанный пророк в придачу. Маклюэн любил велосипедные прогулки, но никогда не катался так часто, как в период пророчеств о социальных последствиях телевидения. Телевидение, по его словам, не только способствует развитию взаимодействия между органами чувств человека. Оно также стимулирует диалог, социальную активность и коллективизм, иными словами, способствует образованию той самой глобальной деревни. Маклюэн даже полагал, что телевизор ставит под сомнение «ценности потребительских благ»[86].
Развитие телевизионных медиа, скорее, показало обратное. Время определенно обогнало Маклюэна – если вообще существовал такой момент, когда его упрощенческая философия коммуникаций была интеллектуально плодотворной. В любом случае пример Маклюэна позволяет нам понять одну важную вещь о сегодняшних коммуникационных технологиях. Они не приближают нас автоматически к раю. Но они также не ведут и к упадку. Средства массовой коммуникации – всего лишь часть сообщения.
Поль Вирильо и разбомбленный магазин игрушек
Кино и война всегда были тесно связаны друг с другом, с самого рождения кинематографа. Так полагает философ и критик культуры Поль Вирильо. Он, конечно, говорит, о документальных фильмах, но прежде всего он имеет в виду предпосылку кино – кинематографическую технологию как таковую.
В своих трудах Вирильо постоянно упоминает одну из ключевых фигур в истории кинематографа – физиолога Этьена-Жюля Маре. Маре олицетворяет собой союз между кино и оружием. Он хотел углубить научные исследования движений тела в пространстве и для этого сконструировал фоторужье. С помощью этого ружья Маре мог «настрелять» множество изображений в быстрой последовательности и таким образом «разложить» то или иное движение на ряд визуальных сегментов – выстроенных друг за другом кадров.
Фоторужье появилось более чем за десять лет до того, как братья Люмьер изобрели свой знаменитый синематограф – который, заметим, имел много общего с изобретением Маре, сегодня позабытым. А тогда весь мир был поражен. Метод фотографической регистрации, разработанный Маре, был таким же революционным, как в свое время – изобретение микроскопа. Ученому удалось сделать видимым то измерение реальности, которое прежде считалось неуловимым для человеческого глаза.
Вирильо создает необычную философскую концепцию техники. Центральное место в своих рассуждениях он отводит эстетике. При этом следует помнить, что эстетика у Вирильо понимается как учение о чувствах. Это учение не о вкусе, и в еще меньшей степени – о красоте; это учение о том, что можно постичь с помощью органов чувств. Вирильо использует понятие в его буквальном смысле: этимологически слово «эстетика» соотносится с греческим aisthanesthai, что значит «ощущать», «воспринимать». Книги Вирильо рисуют нам провокативную картину того, как пять базовых чувств человека подверглись разделению и рационализации после изобретения киносъемочных технологий.
Вирильо полагает, что человеческие чувства подверглись индустриализации, в особенности зрение. Он проводит прямую линию от фоторужья Маре к сегодняшним спутниковым технологиям. Он также проводит прямую линию к суперсовременным военным самолетам, в которых движения глаз пилота синхронизированы с системой управления огнем. По Вирильо, современная история Запада – это история дьявольского союза между человеческим глазом и системами слежения и массового уничтожения.
В наше время пилоты давно уже избавлены от непосредственного контакта с реальностью. Сравните с Красным Бароном[87]. Он, конечно, носил защитные очки и кожаную куртку и использовал затычки для ушей – всё это изменяло его чувственное восприятие в воздухе, однако всё равно у него был прямой контакт с тем миром, который ему было поручено исследовать или обстрелять. Важно то, что он видел этот мир собственными глазами.
Чувственный аппарат современного пилота, напротив, напрямую связан с экраном обработки информации, данные которого замещают реально существующий мир и одновременно контролируют его поведение. Виртуальная реальность первична, реальный мир вторичен.
Такая вот ирония судьбы. Чем более умелым становится человек в деле обнаружения, обработки и визуализации тех реальностей, которые не доступны непосредственно для чувственного восприятия, тем выше риск потери реальности. Вскоре виртуальная реальность станет править безраздельно, – утверждает Вирильо.
Военный пилот у Вирильо – это собирательный образ современного представителя западной цивилизации, который рискует утратить контакт с реальностью навсегда. В эру кибернетики все люди будут привязаны к гигантской нервной системе, чья сложная паутина симулированных чувственных переживаний заменит реальный мир – видимый, слышимый, ощущаемый, доступный вкусу и обонянию.
Создавая книгу за книгой и всякий раз повышая градус апокалиптичности, Вирильо описывает, как современный человек всё сильнее запутывается в мелкоячеистой сети медиа и коммуникационных технологий. Вирильо – автор плодовитый, и его книги переведены на многие языки. Среди них стоит упомянуть прежде всего такие, как «Скорость и политика» (1977), «Отрицательный горизонт» (1984), «Машина зрения» (1988), «Искусство двигателя» (1993).
В принципе, все книги Вирильо повествуют об одном и том же. Вне зависимости от того, что является отправной точкой, – Уолт Дисней, двигатель внутреннего сгорания, французское немое кино, окопы Первой мировой или освещение средствами массовой информации авиаударов в Персидском заливе – Вирильо всегда возвращается к одному кругу вопросов. Как технические изобретения воздействуют на человеческое восприятие? Как они окрашивают нашу картину мира? И как описать те исторически новые формы опыта, которые возникают, когда тело и информация начинают двигаться со всевозрастающими скоростями?