Сара Даниус – Смерть домохозяйки и другие тексты (страница 33)
Книга Мартинсона отмечена влиянием своего времени и в том, что касается машины. В модернистской литературе машина часто связывается со смертью. В этом нет ничего странного, поскольку модернизм в изрядной степени подпитывался культурным пессимизмом и враждебностью к технике. Смерть-и-машина – один из постоянных мотивов в культуре начиная с конца XIX века. Вальтер Ратенау в 1898 году написал блестящий абсурдистский роман о полностью автоматизированной процедуре похорон, «Компания „Воскрешение“» («Die Resurrection Co.»). Всё работает по принципу конвейера, без посредничества человека. Когда же выясняется, что один человек был похоронен заживо, похоронное бюро решает установить телефоны во всех могилах. Вскоре устанавливается оживленное подземное общение. Никто не может найти этому объяснение. Все ведь определенно мертвы. И тем не менее по ночам телефонные провода поют.
Классическим примером является также рассказ Кафки «В исправительной колонии» (1919), в котором хитроумный пишущий аппарат оказывается дьявольской машиной смерти. Или вспомним роман Томаса Манна «Волшебная гора» (1924), главный герой которого осознает свою смертность, позволив просветить рентгеновскими лучами свою руку и увидев, как скелет проявляется сквозь тонкую тень живой плоти.
Список можно продолжить. Однако и так уже видно, что «Аниара» полностью вписывается в эту традицию. «Аниара» – ее чистое воплощение. Стоит лишь увеличить в несколько тысяч раз образ машины у Кафки – и мы получим вдохновленный технологиями апокалиптический эпос Мартинсона. В произведениях Ратенау, Кафки и Манна мы имеем дело с комплексом образов, дающим нам ключ к пониманию того мира, который они изображают, – мира, пребывающего в стадии бурной трансформации.
Однако у Мартинсона образ нового мира – мира машины – полностью замещает реальность. Земли больше не существует. После уничтожения остается только метафора уничтожения: машина, голдондер «Аниара», могильник человечества. Вот как это описывается в грандиозном финале поэмы:
В поэме Мартинсона машина становится частью мифа о человеке. Известно, как высоко Мартинсон ценил таких писателей, как Элиот и Пруст; мы также знаем, какое важное место занимал миф в их творчестве – как и в творчестве многих других модернистов. Вспомним Джойса – или Эйвинда Юнсона. В их произведениях миф выполняет структурообразующую функцию. Он служит своего рода исторической эхо-камерой. Эти писатели пытаются осознать модернизацию общества и сделать новое понятным.
Но Мартинсон идет дальше. Для него миф – это не просто средство, это цель. «Аниара» – чистой воды попытка создать новый миф. Потому что Мартинсон хочет не просто рассказать историю о человеческих поступках, он стремится рассказать историю, которая представляет собой модель, объясняющую человеческие законы.
Если присмотреться как следует, легко увидеть, что критика цивилизации Мартинсона в меньшей степени основана на том, что человек делает, и в гораздо большей – на том, кем он является. И хотя писатель разграничивает поступки человека и его сущность, одно нередко сливается с другим – на это указывает Кьелл Эспмарк. Он пишет:
То, что трезвый анализ определяет как социальный дисбаланс, в темном свете уныния легко превращается в «человеческую вину». То, что можно исцелить, в этом свете легко представляется неисцелимым. Так проблема обуздания разрушительных сил нашей цивилизации оборачивается отчаянием: «Защиты лишь от человека нет».
Защиты от человека нет. В таком случае, никакие социальные преобразования не способны изменить ситуацию в мире. Прогресс невозможен, никакие перемены невозможны. Стоит ли упрекать Мартинсона за такую позицию? Наверное, нет. Хотя, если смотреть с чисто художественной точки зрения, легко заметить, что стремление создать миф, объясняющий всё о человеке, часто стоит на пути художественной образности. Писателям, имеющим более полное представление о взаимоотношении между техникой и человеком, как правило, удается создать гораздо более сложное и неоднозначное описание современного мира, чем то, что мы находим в «Аниаре».
Однако есть в «Аниаре» один образ, делающий книгу современной и сегодня, по ту сторону добра и зла. Я имею в виду Миму – современную вариацию Мартинсона на старую тему искусственного разума. Мима – мыслящая, чувствующая и говорящая машина. Она – а из текста явственно следует, что данный прибор именно женского рода – мозг «Аниары». Она собирает и обрабатывает информацию, на основе которой создает виртуальную реальность, проецируемую на экран. Все пассажиры корабля собираются вокруг Мимы, пока она ловит с помощью своих сверхчеловеческих поисковых инструментов информацию в космосе.
Корабль «Аниара» – словно троянский конь, заполненный таинственными футуристическими фантазиями. Мима – воплощение мечты Мартинсона о машине с особенными возможностями восприятия. Она может не только видеть и слышать, но и воспроизводить запахи. Мима, таким образом, продукт эстетической технологии. Благодаря своим сверхчеловеческим органам чувств, она передает знания о мирах, находящихся за пределами космического корабля, и это помогает переселенцам, поскольку виртуальная реальность несет в себе обещание будущего. Однако подобные фантастические мыслящие машины – постоянный элемент в репертуаре научной фантастики.
Особенностью поэмы Мартинсона является то, что его высокотехнологичное изобретение человечнее – добрее, мудрее, восприимчивее, – чем любой человек на борту «Аниары». Но по природе своей Мима – машина, и именно здесь таится самое интересное. Мима не воплощает собой что-то радикально «другое». Если «другой» и существует на «Аниаре», то представлен он, скорее, человеком, который становится чужим самому себе, становится волком для себе подобных.
Если взглянуть на поэму под таким углом, легко увидеть, что при всем своем культурном пессимизме космический эпос Мартинсона меняет местами человека и машину; машина при этом начинает ассоциироваться со всем в хорошем смысле слова «человеческим». Еще Лагеркранц отмечал, что Мима важнее всех человеческих образов в «Аниаре». Именно машина играет в драме главную роль, писал он. Потому что Мима – нечто большее, чем просто воплощенная фантазия о сверхчеловеческих технологиях восприятия. Она обладает также проницательностью, способностью помнить и хранить историю, выносить моральные суждения и утешать. Это удивительно, но, говоря о Миме, невозможно отделить искусство от машины, эстетические категории – от технических. Те же сложные единства находим мы у Пруста, Кафки, Манна и других писателей-модернистов.
Мима обречена, как и все на «Аниаре», но ее гибель – поистине грандиозное представление. К тому же оно содержит дополнительный смысл, которого никто не мог предугадать – даже сам Мартинсон. Мима напоминает величественное творение – суперкомпьютер эал из метафизической космической саги Стенли Кубрика «Космическая одиссея 2001 года». Сегодняшних читателей «Аниары» поражает то, что образ Мимы – умной машины, которая обрабатывает информацию в какой-то космической глуши, – кажется предвосхищением понятия кибернетической жизни в мире, опутанном информационными сетями.
Мима взламывает рамки культурного пессимизма Мартинсона. Его машина – настоящая утопическая фантазия. И, несмотря ни на что, в «Аниаре» есть проблеск надежды – например, когда вечное движение корабля в пространстве духа сравнивается с движением пузырька в стекле. Если «Аниара» является живой классикой, то не потому, что в ней заключен метафизический миф о сущности современного человека, и не потому, что поэма представляет собой бескомпромиссную дистопию, какой бы отчаянно красивой и нравственно содержательной она ни была. Космическая сага Мартинсона живет благодаря двойственной природе машины.
История и истерия: Маршалл Маклюэн
Одни считают его мыслителем, равным Ньютону, Дарвину, Фрейду и Эйнштейну. Другие утверждают, что он был шарлатаном.
Профессор литературы Маршалл Маклюэн словно метеор ворвался в медиапространство шестидесятых. Идея его была проста и ясна: современные коммуникационные технологии превращают мир в глобальную деревню. Альтернативная культура приняла профессора с распростертыми объятьями.
Маклюэн произвел комплексное описание западноевропейской цивилизации в карманном формате, от происхождения письменности до прорыва в области телевидения. По сути, это было сродни изобретению консервного ножа.
Новизна ракурса, однако, заключалась в том, что Маклюэн отвел лидирующую роль в истории коммуникационным технологиям. И понимать это нужно буквально. Экономика, политика, идеология – всё это, по мнению ученого, вторично по отношению к технологиям. И ни одно из технических открытий не имело столь важного исторического значения, как книгопечатание. Именно с этим изобретением связывает Маклюэн характерные приметы ХХ века: «Гутенберг создал Генри Форда, конвейерную линию и стандартизированную культуру»[83]. Звучит как тотальное объяснение всего. В то же время это можно назвать антиисторическим, наивным детерминизмом.