Сара Даниус – Смерть домохозяйки и другие тексты (страница 31)
В Африке я осознал, что те же методы исследования могут и должны использоваться применительно к технологически развитым контекстам. Так что я решил взглянуть на обратную сторону медали и отправился в Калифорнию, чтобы там заняться лабораторными исследованиями.
Результатом этих исследований стала книга «Лабораторная жизнь: Конструирование научных фактов» (1979) – описание того, чем занимаются ученые и прочие участники исследовательского процесса, включая машины, с девяти утра до пяти вечера.
Как минимум два момента роднят Латура с покойным Витгенштейном: доходчивый и свободный стиль изложения и мысль о том, что смысл того или иного утверждения зависит от правил языковой игры, в рамках которой это утверждение циркулирует. Язык и значение не могут исследоваться вне их живого контекста, в противном случае язык отправляется на каникулы.
Схожим образом Латур утверждает, что если мы хотим понять науку, мы должны изучать сам процесс ее осуществления, а не полученные результаты или провозглашенные верными идеи. Нужно также понимать разницу между тем, как ученые описывают свою научную деятельность, и тем, что они на самом деле делают.
Связь фактов, производимых в научной лаборатории или в письменных трудах, с Природой не так уж и прозрачна – да и вообще, согласно Латуру, никакой природы в привычном смысле не существует. Его теория разрушает стены между обществом и природой, обществом и наукой, внешним и внутренним, и заменяет всё это такими понятиями, как «сеть», «акторы» и «перевод».
Лучше всего это аргументируется в работе «Наука в действии: следуя за учеными и инженерами внутри общества» (1987). Книга представляет собой своего рода пособие по слежению за учеными и инженерами, за их деятельностью в обществе, и это вовсе не шутка. На самом деле, это захватывающая программа новой философии науки, написанная изящно, с характерным для автора юмором и снабженная множеством примеров – от телефона Белла до днк.
Перспектива исследований Латура немало напоминает формализм и семиотику. Когда русский культуролог Владимир Пропп занялся исследованием народных сказок, фон и передний план поменялись местами. Сказочный герой рассматривался как формальная функция, как смазка в текстовом механизме. В работах Латура не только исследователи, но также и их инструменты, и результаты исследований предстают в таком же свете.
Я всегда поражался тому, насколько идеально подходит семиотический подход для обращения с монументом науки. Семиотике нет никакого дела до разницы между гномами, драконами и молекулами – она обращается с ними одинаково.
В работе, посвященной национальному герою Франции – основателю микробиологии Луи Пастеру, Латур показывает, как ученому-химику удалось изменить французское общество. Главную роль здесь играют невидимые микробы. Бактерии, как известно, стали грандиозным «открытием» Пастера, но Латур вращает калейдоскоп и утверждает, что бактерии в свою очередь открыли Пастера.
В лице Пастера бактерии получили своего непревзойденного представителя. Латур не говорит, что бактерия является конструктом; он утверждает, что Пастер изобрел новый мир путем успешного переопределения старого, и оказалось, что в этом новом мире на всех новых тропах копошатся бактерии.
Кроме того, Пастер обладал непревзойденной способностью находить единомышленников, что помогло создать растущие сети гигиенистов и врачей, а женщины в маленьких провинциальных городках принялись отдраивать тротуары.
Так Франция пастеризовалась. Не потому, что гипотеза о бактериях оказалась верной, но потому, что она получила распространение. И именно бактерия стала формальной предпосылкой для создания обширной сети людей, явлений, объектов, поведенческих моделей и идей. Если вы способны обнаружить невидимые бактерии, вы также можете увидеть новые социальные образования и практики.
Латур удивительно самокритичен. Он, например, критикует крайне социологизированный подход в своих ранних книгах. Латур считает, что в этих ранних трудах недостаточно принимается в расчет то, как акторы сами воспринимают свою деятельность.
Еще более критичен он в отношении метаязыка социологии. Именно это подвигло его на эксперимент с гибридными формами научного повествования в работе «Арамис, или любовь к технике». Эта книга соединяет в себе черты романа, сказки, детектива и научного доклада. Сталкиваются шесть голосов, среди которых есть и голос хитроумного транспортного проекта – Арамиса, – который так и не был осуществлен, но при этом стоил парижанам баснословных денег.
Когда мы выходим из ресторана, Латур внезапно замечает бутылку вина от французского винного дома «Луи Латур», которую не без гордости демонстрирует мне.
Я подбрасываю его в аэропорт, откуда Латур отправляется в Париж, где – если верить самому ученому – никто его не читает.
Словно сухогруз в тумане: Людвик Флек
Как мы узнаём о том, что знаем?
Всякому, кто хоть раз задавался этим вопросом, непременно нужно прочитать книгу Людвика Флека «Возникновение и развитие научного факта: Введение в теорию стиля мышления и мыслительного коллектива». Под таким обманчиво сухим заглавием скрывается по-настоящему захватывающее содержание. Ну, и к тому же книга совсем небольшая, всего сто сорок страниц.
Что такое факт? – этим простым вопросом открывается исследование Флека. Книга представляет собой элегантно сформулированную социологическую концепцию, в рамках которой воссоздается необходимый контекст знаний – то, что автор называет «стилем мышления» и «мыслительным коллективом».
Флек утверждает, что представление о чистом и оригинальном мышлении – иллюзия. И это еще не всё. Ученый считает, что научный поиск – самый социальный из всех видов человеческой деятельности, и в силу этого самый обусловленный. Таким образом, Людвик Флек уже в 1935 году предвосхитил теорию Томаса Куна о смене научных парадигм и концепцию дискурса Мишеля Фуко.
Людвик Флек (1896–1961) был микробиологом. Однако его научные интересы выходили далеко за рамки этой дисциплины, и горизонт его знаний был невероятно широк. В книге «Возникновение и развитие научного факта» Флек виртуозно сочетает анализ конкретных примеров с теорией знаний и показывает, как рождается, стабилизируется и постепенно релятивизируется научная истина.
Предметом научного опыта Флека становится диагностика сифилиса с XV века до наших дней. Сначала ученый «растворяет» исследуемую единицу – болезнь «сифилис» – в различных исторических формах ее восприятия. Затем он показывает, как свойственное прежним временам понимание болезни («наказание за греховное наслаждение») преодолевает ряд историко-социальных порогов и постепенно затвердевает в своем нынешнем виде: сифилис как инфекционное заболевание.
Отталкиваясь от этого примера, Людвик Флек делает утверждение о том, что научное восприятие – и перцепция, и наблюдение – зависит от тех представлений, которые обусловливаются самой историей общества. Иногда это происходит медленно и постепенно, иногда рывками, но почти всегда – бессознательно.
Интересно, что сам Людвик Флек был ученым-практиком, причем успешным. Он создал ряд вакцин и написал учебники по серологии, гематологии и бактериологии. Однако его исследование истории диагностики сифилиса – это повествование не о том, как истина и разум в конечном счете берут верх над ошибками и заблуждениями; это повествование об исторически обусловленных мутациях стилей мышления.
Что же тогда есть истина? Стилевое решение, отвечает Флек. Иными словами, истина – это продукт, соответствующий тому стилю мышления, в рамках которого была сформулирована проблема.
Но если процесс мышления всегда находится в зависимости от одного или нескольких мыслительных коллективов, возможно ли в принципе появление новых идей?
Здесь нужно помнить, что любая новая идея всегда нова лишь отчасти. Новая идея должна быть передана другим, чтобы закрепиться, а потому должна также пройти через те теории, которые уже существуют. Ведь новые идеи генерируются постоянно, но лишь немногие из них закрепляются и вводятся в оборот. Поэтому вопрос должен быть таким: как описать процессы, в ходе которых новая идея закрепляется и становится элементом нового стиля мышления?
Книга Людвика Флека, представляющая собой социологическое исследование науки, была написана на немецком и опубликована в Швейцарии в 1935 году. В том же году Флека, еврея по национальности, уволили из бактериологической лаборатории в польском Львове, где он занимал пост директора с конца двадцатых. Книга «Возникновение и развитие научного факта» прошла, словно сухогруз в густом тумане. Известно, что оригинал был издан тиражом в шестьсот сорок экземпляров, из них продана была примерно треть. Во время войны Людвик Флек попадал в концлагеря – сначала в Освенцим, затем в Бухенвальд. После войны ученый вернулся в Польшу, где возобновил свои исследования, а позже переехал в Израиль.
Спустя некоторое время книга Флека попала в руки Томасу Куну. Это случилось где-то в 1950 году; Кун был чрезвычайно впечатлен этим трудом и сразу решил, что его нужно непременно перевести.
Однако только в 1979 году книга была опубликована в английском переводе. К тому времени сам Кун стал уже всемирно известным теоретиком науки, и его имя поспособствовало продвижению труда Людвика Флека. Сегодня Флека читают гуманитарии, социологи и представители естественных наук, иными словами – все, от бактериологов до шекспироведов.