Сара Даниус – Смерть домохозяйки и другие тексты (страница 25)
Роман Томаса Манна говорит с нами из другой эпохи, но в переводе Ульрики Валленстрём нет «пыли веков». Проза Манна звучит удивительно свободно. Она изливается широким размеренным потоком, полным мощных подводных течений. И всё же, посреди этой текучей естественности переводчице удается передать, насколько устаревшим стиль прозы XIX века выглядел уже во времена Томаса Манна; ей даже удается показать, как менялся язык на протяжении тех десятилетий, которые описаны в романе. Книга полна лингвистических «руин» и прочего мусора, что позволяет многое сказать о семье Будденброков. Здесь герой «пребывает в смятении», а не «взволнован», носит «панталоны», а не «брюки», говорит «assez», а не «достаточно».
Кажется невероятным, что можно воссоздать стиль шведской прозы XIX века так, чтобы текст звучал не старомодно, но абсолютно современно, однако при этом непривычно. Это потрясающе. Когда читаешь перевод Валленстрём, то понимаешь, что умение переводить с одного языка на другой – отдельный вид искусства, равноценный всем остальным.
Болезнь как наслаждение: Томас Манн (2)
Однажды Томасу Манну захотелось сменить обстановку. Тогда он отправился навестить свою жену Катю, которая лечилась в санатории в Давосе. Это было в мае 1912 года, и вскоре альпийский воздух наполнил легкие тридцатисемилетнего писателя.
Три недели, проведенные в санатории, оказали на Манна головокружительное воздействие. И дело было не только в горном воздухе. Смерть, словно меч, зависла здесь у каждого над головой, и тем не менее все увлеченно играли в настольные игры, запивали сытные блюда изысканными винами и вели занимательные беседы о градусниках.
А еще Время – четко распланированное, как в военных казармах, но лишенное всякого смысла. Принятый в обычной жизни распорядок оказался отброшен. Минуты словно застыли на месте, спеленатые истрепанными эластичными бинтами. Не это ли Бергсон называл durée – потоком субъективного времени? Время спрессовалось в блеклую пленку, состоящую из недель, месяцев и лет.
Манн поспешил вернуться на равнину. У него сложился замысел нового произведения – новеллы, которая стала бы своего рода «парой» к трагической новелле «Смерть в Венеции», на тот момент почти готовой. В этой новелле писатель Ашенбах, пребывающий в творческом кризисе, влюбляется в мальчика-подростка, подхватывает занесенную с Востока заразу и умирает на пляже в Лидо.
«Смерть в Венеции» была аллегорией заката западноевропейской культуры и угрозы, идущей с Востока. Новое произведение тоже будет историей заката, предполагал Манн, но с юмористическими нотами. Даже, возможно, сатирическими! «Незамысловатый герой, комический конфликт между искателями сомнительных приключений и благородными господами – дальше этого мои планы не простираются», – пояснял Манн.
Однако писателю понадобилось целых двенадцать лет на то, чтобы осуществить этот проект и завершить историю о незамысловатом герое. Разразилась Первая мировая война. Освальд Шпенглер опубликовал «Закат Европы». Поль Валери констатировал, что западноевропейская цивилизация впервые осознала свою смертность. Задуманная Манном литературная безделица постепенно превратилась в девятьсотстраничный «кирпич» и получила название «Der Zauberberg» («Волшебная гора»).
Сюжет заманчиво прост. Ганс Касторп, ничем не примечательный молодой человек, скромный инженер-кораблестроитель из Гамбурга, отправляется на три недели в санаторий, чтобы навестить своего кузена Иоахима и заодно отдохнуть. Ганс Касторп – совершенно здоровый и крепкий молодой человек, разве что иногда с ним случаются приступы легкой меланхолии. И всё же он постоянно откладывает возвращение домой. Три недели растягиваются на семь лет. И не потому, что есть какая-то необходимость оставаться в этом санатории. Ганс остается, потому что ему так хочется. Выражаясь словами Новалиса, «болезнь – одно из наслаждений, доступных человеку, как и смерть».
Поводом для пребывания Ганса Касторпа в санатории – как и для самого романа – является небольшое пятно в легких, которое замечает, как ему кажется, доктор Беренс на рентгеновском снимке.
Когда Манн приступил к созданию романа, рентгенография была еще относительно новым явлением. Физик Вильгельм Рентген открыл доселе неизвестный тип излучения в 1895 году – тогда же, когда братья Люмьер впервые продемонстрировали публике движущиеся картинки с помощью синематографа.
Рентген был поражен, увидев собственную руку, просвеченную неведомым излучением. Оно свободно проходило сквозь мягкие ткани, но поглощалось костной тканью. Ранее никогда и никому не удавалось увидеть кости живого человека – видимые, но при этом окруженные живой плотью.
Рентген быстро понял, какие возможности диагностики заключены в этом излучении. Новость облетела весь мир, вместе с рентгеновским снимком руки госпожи Рентген с обручальным кольцом на пальце. К 1910 году было опубликовано 10 000 статей об этом новом излучении. Журналисты наперебой рассуждали о рентгеновских технологиях, карикатуристы изощрялись в остроумии. Маринетти воспевал «рентгеновский взгляд» художника-футуриста. В то же время особо чувствительные граждане опасались, что новое излучение будет использоваться, чтобы заглянуть в их дома.
Рентгеновские снимки быстро стали частью массовой культуры. Влюбленные парочки приходили в студии, чтобы запечатлеть свои скелеты. Матери делали снимки украшенных драгоценностями рук и дарили эти мрачные автопортреты своим детям.
Так что когда Ганс Касторп воспринимает рентгеновский снимок как сентиментальный сувенир, он не одинок. Призрачно-туманный снимок своей возлюбленной, Клавдии Шоша, он всегда носит на сердце – то есть во внутреннем кармане, а когда возлюбленная кажется особенно недосягаемой, Ганс прижимается горячими губами к пластинке с изображением ее грудной клетки.
Манн посвящает целую главу описанию первого знакомства своего незамысловатого героя с рентгеновским аппаратом. Когда Ганс Касторп наблюдает, как излучение пронизывает тело кузена Иоахима, его охватывает трепет – сродни тому, какой бывает перед лицом гнева Божьего, при виде штормового моря или извергающегося вулкана. Герой столкнулся лицом к лицу с чем-то возвышенным, обретшим ныне форму современной технологии:
И вот в течение двух секунд действовали чудовищные силы, которые надо было пустить в ход, чтобы пронизать материю, токи в тысячи и сотни тысяч вольт, кажется так, – старался припомнить Ганс Касторп. Едва их укротили ради определенной цели, как они начали искать себе выход окольными путями. Разряды напоминали выстрелы. У измерительных приборов вспыхивали синие огоньки. Вдоль стены с треском проскальзывали длинные молнии, где-то вспыхнул багровый свет и, словно глаз, уставился с безмолвной угрозой в полумрак лаборатории, а стеклянная колба позади Иоахима налилась чем-то зеленым[63].
Затем Иоахим встает к флюороскопу, и доктор Беренс приглашает Ганса Касторпа изучить высвеченные внутренние органы кузена. Доктор водит указательным пальцем по изображению, направляя взгляд Касторпа: «Видите железы? Видите спайки? Видите вон там каверны? Отсюда и яды, которыми он опьяняется».
Но Касторп не в состоянии расшифровать то, что он видит.
Внезапно его внимание привлекает нечто, похожее на мешок и одновременно – на плывущую медузу. Оно растягивается и сокращается, снова и снова. Доктор тычет пальцем в пульсирующий мешок и произносит фразу, которая ранее показалась бы совершенно немыслимой: «Видите его сердце?».
Смирение и ужас охватывают Касторпа. Человеческое сердце – вот так, легко и просто, прямо перед его глазами! «Да, да, я вижу, – восклицает он. – Боже мой, я вижу!».
Когда позже герой рассматривает свою просвеченную руку, в точности как когда-то сам Рентген, ему кажется, что он заглядывает в собственную могилу:
Благодаря силе световых лучей, предвосхитивших его разложение, Ганс Касторп увидел облекавшую его плоть распавшейся, истаявшей, обращенной в призрачный туман, а в ней – тщательно вычерченный костяк правой руки, и на одном из пальцев этой руки – свободно висевший черным кружком перстень с печаткой, полученный от деда, устойчивый предмет земного бытия; человек украшает им свое тело, а этому телу суждено под ним истаять, и перстень освобождается и переходит к другой плоти, которая опять будет некоторое время носить его.
Впервые инженер-кораблестроитель осознал, что ему предстоит умереть. Он также получил еще один урок, хотя Манн прямо это не формулирует. Знакомство Касторпа с грандиозным рентгеновским аппаратом – это потрясающий урок эпистемологии.
В замкнутом пространстве рентгеновской лаборатории сходятся три точки зрения, три взгляда: взгляд молодого человека, который соперничает со взглядом доктора, который, в свою очередь, соперничает со взглядом рентгеновского аппарата. Чего стоит человеческий взгляд, если аппарат способен сделать видимым то, что никогда не удавалось увидеть человеческому глазу? И как толковать то, что видишь? Как мы узнаём о том, что знаем?
Теперь Ганс Касторп отказывается от всего, чему научился на равнине. Его мучает жажда знаний, и он начинает свое семилетнее образовательное паломничество, принимая горизонтальное положение со стопкой книг на животе. Постепенно этот зараженный меланхолией инженер превращается в просвещенного человека, в истинного интеллектуала с ненасытным аппетитом к гуманитарным знаниям – в самом широком смысле.