Сара Даниус – Смерть домохозяйки и другие тексты (страница 24)
Однако здесь мы можем смело забыть о Прусте. Роман «В поисках утраченного времени» был для Беньямина не более чем катализатором. Сьюзен Сонтаг сделала весьма примечательное наблюдение: если Пруст пребывал в поисках утраченного времени, то Беньямин искал утраченные места.
Берлин детства был потерян неоднократно. Но Вальтер Беньямин вовсе не стремится воссоздать некое райское состояние, которое предшествовало грехопадению в ХХ веке. Он открывает двери в разные комнаты, чтобы вызвать к жизни те лишь наполовину осознанные чувства и мифические образы, которые еще не исчезли.
Берлин часто предстает как сверкающая рождественская елка, как город, наполненный всё еще не выполненными обещаниями. Но есть и кое-что еще. Практически всё в этом прошлом несет в себе предвестие будущего: сексуальных неудач, тяжелых жизненных испытаний, даже обострения классовых конфликтов и всплеска антисемитизма.
От эпизода к эпизоду Вальтер Беньямин раскрывает скрытую сущность буржуазной среды и показывает, как этой среде становится всё труднее противостоять внешним обстоятельствам. Именно в таком свете предстает перед нами детская, в которой родители запираются вместе с маленьким сыном, когда в дом врываются грабители; или лоджия, выходящая во двор, откуда доносится галдеж рабочего класса; или дача недалеко от Потсдама, где, охотясь за бабочками, мальчик узнаёт всё о природе преследования; или эркер, в котором любит сидеть бабушка в окружении экзотических ароматов, привезенных из колоний.
Вальтер Беньямин, таким образом, не столько описывает свои детские переживания, сколько находит для них коррелят. Это может быть узор на старой тарелке мейсенского фарфора – так называемый «луковый узор». Мы без труда представляем себе пылающие щеки мальчика, сидящего за обеденным столом, за которым разгорается ссора:
Я имею в виду голубой мейсенский узор. Как часто я умолял его о подмоге во время усобиц, разгоравшихся за столом, который нынче сияет мягким блеском. Снова и снова, до бесконечности, мой взгляд пробегал по этим веточкам, листочкам, завиткам в упоении, какого потом уже никогда не испытывал, даже любуясь деталями прекраснейших картин[61].
Коррелят, но никаких чувств, загадки – но никаких разгадок. В «Берлинском детстве» воссоздаются не воспоминания как таковые, но работа памяти; это психоанализ вкупе с социальными предзнаменованиями, в рамках которого суровый закон имперсональности встречается с присущей ребенку способностью удивляться.
Прощание с буржуазией: Томас Манн (1)
Когда Томас Манн приступил к работе над романом «Будденброки», ему было чуть больше двадцати. Шел 1897 год. Манн работал редактором литературного журнала, опубликовал сборник рассказов, но с крупным форматом пока еще дела не имел. И вот время пришло. Манн приступил к осуществлению своего грандиозного романного проекта с упорством терьера, дисциплинированностью прусского офицера и чувствительностью непонятого романтика.
Спустя три года работа была завершена. Манн переписал рукопись начисто витиеватым почерком, используя обе стороны разлинованной бумаги, и отправил своему издателю, Самуэлю Фишеру, на Бюловштрассе в Берлине. Господин Фишер, который уже был известен в своей отрасли и которому вскоре предстояло стать легендарным издателем, сразу же взялся за рукопись. Это была объемная семейная хроника, в которой прослеживалась жизнь четырех поколений семьи крупных торговцев из северной Германии с 1835 по 1900 год. В романе рассказывалось о том, как богатое семейство Будденброков из торгового города Любека медленно, но верно движется к упадку.
На смену старшим членам семейства, всем этим благочестивым и преданным долгу господам, приходят никчемные создания, не способные выживать. С каждым новым поколением положение становится всё хуже. В конце концов, болезнь и смерть берут верх. Это полное вырождение, и всё, что остается, – лишь горбатая свидетельница этого процесса.
В то же время книга описывает и другой процесс. Потому что банкротство буржуазии связано с зарождением духовной жизни. Чем слабее физически очередной отпрыск семейства Будденброков, тем он мудрее. Или, возможно, наоборот: чем он мудрее, тем больше его одолевают недуги.
В романе рассказывается о том, как семья постепенно, шаг за шагом, открывает для себя мир культуры – музыку, поэзию, философию. Наряду с процессом упадка наблюдается и процесс феминизации. И поэтому буржуазный образ жизни обречен. Стремление внутреннего «я» к подлинной и реальной жизни непреодолимо, и цена высока.
Именно эту битву описывает Томас Манн от первой страницы до последней. Такое уравнение решить невозможно, но и проигнорировать его нельзя. Потому что даже если результат предрешен, и семья обречена на вымирание, сама экзистенциальная проблема остается неразрешенной. Именно это и делает роман «Будденброки» живой классикой. Двойственное отношение Томаса Манна к тому, о чем он пишет, заставляет «нервы» повествования дрожать постоянно.
С одной стороны, мы видим любовь Манна к буржуазному укладу жизни – от окорока, запеченного в сухарях, который нарезают в ярком свете хрустальных люстр, до элегантных линий сшитых на заказ сюртуков и геометричного изящества высоких воротничков. Манн преподносит свои описания с той же безграничной радостью, с какой гордая кухарка подает жареный окорок.
С другой стороны, мы чувствуем отвращение автора к патриархальному укладу, требующему от человека невозмутимости, верности долгу и постоянного самоконтроля. Обо всем этом Манн говорит резко иронично.
Так что книга полна колебаний от тепла к холоду, от симпатии к неприязни, от сочувствия к сатире. В одном эпизоде борьба, происходящая в душе главы семьи, описывается с явным сочувствием, так что кажется, будто автор здесь на стороне героя, но уже спустя несколько страниц этому герою суждено умереть, и пока родные оплакивают его, автор уже тут как тут – исследует помятый нос усопшего пристальным взглядом патологоанатома. Пудинг или мертвое тело – неважно; и первое, и второе Томас Манн описывает с равным энтузиазмом.
Манн работал в русле великой реалистической традиции, разработанной русскими, французскими и скандинавскими писателями, такими как Толстой, Тургенев, Золя, Хьелланн и Якобсен. В результате получился критический роман о современной жизни, прощание с крупной буржуазией XIX столетия. Юноша за письменным столом проявил себя как зрелый писатель в расцвете сил.
В то же время «Будденброки» – это духовная автобиография, поскольку книга раскрывает внутренний конфликт, хорошо знакомый самому Томасу Манну: противоречие между буржуазностью и творчеством. Писатель сам вырос в Любеке и был вторым по старшинству сыном в купеческой семье, которая имела много общего с семейством Будденброков.
Жители Любека восприняли роман «Будденброки» без особого восторга – они сочли его «романом с ключом»[62] и почувствовали, что их честь втоптали в грязь. Но остальному миру эта история пришлась по душе. И сегодня, спустя более чем столетие после публикации, роман по-прежнему находит новых читателей. Мужская «культура долга», которую описывает Манн, практически ушла в прошлое, но материализм по-прежнему преобладает. Крупная буржуазия, возможно, сдалась, но ее бледный отпрыск – средний класс – одержал верх. И этому среднему классу хочется большего, а более всего ему хочется уважения. В каждом человеке живет потенциальный ценитель хороших вин. За каждым кустом скрывается поле для гольфа.
Вот такой оказалась книга, рукопись которой легла на стол издателя Фишера. Когда Фишер дошел до половины этой внушительной стопки, он решил написать автору. «Достопочтенный господин Манн!» – с такого обращения начал Фишер свое письмо от 26 октября 1900 года. Прошло больше двух месяцев с тех пор, как Манн отослал в издательство рукопись. Фишер извинялся за то, что задержался с ответом, но спешил подчеркнуть, что работа, которая лежит перед ним на столе, отнюдь не маленькая.
В связи с чем у него есть лишь один вопрос. Не соблаговолит ли господин Манн сократить свою рукопись? Наполовину?
Конечно, господин Фишер понимает: это означает, что Манну придется фактически переписать всю книгу, но она только выиграет от этого. «Я не уверен, – объясняет свою позицию издатель, – что у многих найдется достаточно времени и усидчивости, чтобы одолеть роман такого объема».
Ответное письмо от Томаса Манна было длинным и воодушевленным. Год спустя роман «Будденброки» был опубликован в сокращенном виде – в двух томах. В течение пяти лет удалось продать 36 000 экземпляров, и готовились новые тиражи.
Это был сенсационный прорыв. В истории литературы найдется немного схожих примеров. Но, пожалуй, самое примечательное во всем этом то, что автору реалистической семейной хроники в будущем суждено было создать настоящий памятник модернистской литературы, роман «Волшебная гора» (1924). И, словно этого мало, Манну удастся модернизировать романную форму еще раз – в «Докторе Фаустусе» (1947), который был написан во время долгой эмиграции в Лос-Анджелесе.
Новый перевод «Будденброков» на шведский, выполненный Ульрикой Валленстрём – настоящее событие. Она использовала первое аннотированное издание дебютного романа Манна, и ее перевод вышел в составе нового научного издания – собрания сочинений Томаса Манна. Хорошее представление об этом амбициозном издательском проекте можно получить из небольшой и легко доступной книги под названием «Die Welt ist meine Vorstellung» («Мир как мое представление»). Но есть и другая, более важная причина, почему новый перевод можно считать событием. Ульрика Валленстрём расширяет границы возможностей шведского языка, границы того, как можно формулировать свои мысли и чувства.