Сара Даниус – Смерть домохозяйки и другие тексты (страница 22)
В романное искусство проникла повседневная жизнь. В итоге мы получили проблемный роман, в котором человек рассматривается как творение истории и времени. Его судьба определяется теперь не трансцендентальными силами, но факторами иного рода, и прежде всего страстями, главным образом – низменными: жаждой денег, секса и сахара. Короче говоря, мы получили романное искусство, погрязшее в имманентности.
Но нет такого разоблачения, которое нельзя было бы усилить. Можно предположить, что в романе «В поисках утраченного времени» (1913–1927) все только и делают, что пьют шампанское. Ведь Марсель Пруст – француз, а значит, по определению, человек утонченный. На самом же деле вино фигурирует в этом произведении довольно редко. Что же тогда пьют герои Пруста? Довольно часто они пьют чай. Но чаще всего они пьют сок. Я не знаю другого автора, который так бы воспел сок, как Пруст. Я также не знаю никого, кто столь же выразительно описал бы нам сущность торта – разве что Шарлотта Бирнбаум[56]. Возьмем для примера шоколадный торт, который фигурирует во второй части романа – «Под сенью девушек в цвету». Этот торт предстает как минимум в двух измерениях. В воображаемом мире, то есть в сознании рассказчика, который представляет себе торт, и в реальности – когда рассказчик видит это величественное кондитерское творение, поданное к столу.
Рассказчик – совсем еще юный – влюблен в девушку по имени Жильберта; она часто устраивает чаепития, на которые приглашает друзей. И вот рассказчик получает такое приглашение. По дороге к Жильберте его воображение начинает работу. Запах духов на лестнице еще больше дразнит его чувства. Им овладевает желание. Он уже видит торт – так умирающему от жажды в пустыне видятся миражи. Фантазия рисует образ того, чего жаждет наш герой.
Между тем в эти приемные дни Жильберты я, медленно поднимаясь по лестнице, забыв обо всем, не думая ни о чем, превратившись в игрушку самых низких рефлексов, достигал тех пределов, где уже слышались духи г-жи Сван. Я уже мысленно видел величественный шоколадный торт, окруженный тарелками с птифурами и серыми салфеточками с узором, требовавшимися этикетом и характерными для Сванов. Но казалось, что эта неизменная и строго размеренная картина, как у Канта мир необходимости, зависит от свободного акта верховной воли. Ибо, когда мы все были в сборе в маленькой гостиной Жильберты, она, вдруг посмотрев на часы, говорила: «Знаете что, мой завтрак – это было уже давно, а обедаю я только в восемь, мне очень хочется съесть что-нибудь. Как вы думаете?[57].
Нет нужды читать между строк, чтобы понять, что шоколадный торт Жильберты – это не просто кондитерское изделие. Это нечто возвышенное и особенное. Перед нами вершина кондитерского искусства. Но не стоит обманываться. Возвышенный образ выражает совершенно определенные чувственные желания. Торт – это предчувствие маленькой смерти, обещание того, что возможно.
И она вела нас в столовую, сумрачную, точно внутренность азиатского храма на картине Рембрандта, где архитектурный торт, столь же добродушный и приветливый, сколь и внушительный, казалось восседал там изо дня в день во что бы то ни стало, ожидая, что Жильберте придет в голову снести его шоколадные зубцы и разрушить его стены, коричневые и крутые, обожженные в печи, словно бастионы дворца Дария. Более того, приступая к разрушению ниневийского торта, Жильберта считалась не только со своим голодом; она справлялась также, голоден ли я, и извлекала для меня из развалин здания целую стену, блестящую и усаженную красными ягодами в восточном вкусе.
На первый взгляд, Пруст здесь просто описывает торт. Но одновременно он делает и кое-что еще. Эти строки – также и портрет художника в юности, портрет того, кто однажды станет писателем и напишет этот самый роман. Вся сцена построена весьма хитроумно. Может показаться, что рассказчик сражается с Кантом и Рембрандтом, словно желая показать, на что он способен. И он действительно хочет проявить себя. Только на самом деле он сражается с тортом. Он желает доказать, что его стиль находится на такой же высоте, что и это произведение кулинарного искусства. И шоколадным бастионам, и зубцам, и красным ягодам в восточном вкусе найдется достойное соответствие в стиле его письма. То, что повар сделал для кондитерского искусства, рассказчик сделает для литературы. Иными словами, Пруст тренируется на торте. Однажды он, конечно, превзойдет это сахарное творение. Чему станет подтверждением этот самый роман.
Но есть и кое-что еще. То, как Жильберта атакует торт в этой сумрачной, похожей на храм столовой, символизирует то, что герой хотел бы сделать с Жильбертой – и, несомненно, что она хотела бы сделать с ним. Она голодна, и он ведь тоже? – осведомляется Жильберта, с изощренной деловитостью разделывая торт и протягивая кусок рассказчику. Пруст возвращает сахар в эротику. Торт – это, действительно, маленькая смерть.
Сахар – напоминание о быстротечности жизни, о жажде, желании, похоти – то есть обо всем, что затягивает человека в трясину материи.
А что же искусство? Если человек обречен проиграть битву сахару, то не является ли задачей искусства возвести храм во имя всех шоколадных тортов на свете?
Злодеи большие и малые: Вальтер Зернер
Дамы и господа! Хотелось бы начать с признания. Я долго сомневалась насчет нашей сегодняшней встречи. Я понятия не имела, что сказать о Вальтере Зернере и его книге «Руководство для мошенников», написанной в 1927 году. И тому есть несколько причин.
Я не привыкла говорить о мелких фигурах в литературной истории. Обычно я имею дело с великими писателями – такими, как Пруст, Джойс, Манн, Вулф, Флобер, Бальзак, Стендаль. И вот теперь передо мной стоит экзотическая задача – произнести речь о литературном маргинале. Вальтер Зернер плавал по-собачьи во всеми позабытом заливе мировой литературы, в то время как огромные круизные лайнеры величественно проплывали мимо и поднимали внушительные волны, угрожающие вынести этого маленького человечка на безлюдный берег. Разве не безопаснее, разве не веселее было бы плыть на круизном лайнере?
Это во-первых. Во-вторых, в книге Вальтера Зернера повествуется о том, как обманывать своих ближних. Что не вызывает во мне особенного отклика. Я же человек честный. Доверчивый. Надежный. Не склонный к манипулированию. Плюс ко всему, Вальтер Зернер беспардонно высмеивает таких, как я: брюнетов, профессоров и подписчиков журналов.
Но есть и третья сторона вопроса. Я литературовед и специализируюсь как раз на данном литературном периоде. Поэтому я спросила себя: что я могу сделать для Вальтера Зернера? Можно, например, поместить его в контекст – рассмотреть творчество Зернера в русле авангардизма, дадаизма, или в рамках антибуржуазного движения, которое берет свое начало в 1848 году. Или же проанализировать стиль его произведений, выделить художественные приемы, образы и мотивы. Можно также пойти по пути сравнения – вспомнить других жуликов и мошенников в литературе.
Поразмышляв так некоторое время, я пришла к выводу, что изначально пошла по неправильному пути. Нужно было спрашивать не «что я могу сделать для Вальтера Зернера», а «что Вальтер Зернер может сделать для меня».
Так что я спросила себя: Сара Даниус, что Вальтер Зернер может сделать для тебя?
Ответ, дамы и господа, такой: Вальтер Зернер мало что может сделать для Сары Даниус, равно как и для всего остального человечества.
«Руководство для мошенников» состоит не из рассказов, а из фрагментов. Но описания настолько конкретны и убедительны, что целый мир встает перед глазами. В этом мире герой-повествователь останавливается в отелях, в основном – в крупных европейских городах. Ездит исключительно на такси, никаких вам автобусов. Одевается эксклюзивно, но аскетично. Об аскетизме такого рода писал Пруст; аскетизм этот – следствие приверженности правилам, а не отсутствия аппетита. У Вальтера Зернера не было проблем с аппетитом, но он придерживался правил. Тем более что сам же их и устанавливал. «Придавайте особенное значение хорошо заутюженным складкам. При этом делайте всё, чтобы показать, что вам это безразлично». Господин Зернер также вкушал пищу. Что, как правило, принимало форму утонченного баловства, непременно в ресторане. Устрицы, спаржа, шампанское.
Короче говоря, художественный универсум Зернера – это мир, далекий от буржуазных будней. Жалование, брак, семья, имущество, кредиты и счета не оставляют следа в этом универсуме, как не оставляет отпечатка сожженный кислотой кончик пальца. Это также мир, населенный всего одним человеком; герой-повествователь ведет неравную борьбу с реальностью и по каким-то неясным причинам постоянно оказывается в ситуациях, когда нужно то и дело оглядываться через плечо и на ходу запрыгивать в такси, только затем, чтобы тут же пересесть в другое такси. Всё остальное население состоит из безликих существ, горничных в отелях, официантов, шлюх, аферистов, типов в шляпах и женщин в возрасте от двенадцати до тридцати.