Санжийн Пурэв – «Осень в горах» Восточный альманах. Выпуск седьмой. (страница 87)
Спустя восемь лет после своего путешествия Кавабата Ясунари создал всемирно известную повесть «Танцовщица из Идзу».
Кавабата глубоко национален. Проза его густо насыщена бытовыми деталями, но каждая деталь говорит. Недаром он любил «Записки у изголовья» (конец X в.) Сэй–Сёнагон, мастера многоосмысленней поэтической детали. И не случайна любовь Кавабаты к Чехову. Он перевел рассказ Чехова «После театра», — маленький шедевр, звучащий как музыка. Проза Кавабаты Ясунари тоже живет в музыкальной стихии.
Повесть «Танцовщица из Идзу» пронизана светом и радостным предощущением жизни.
Говоря словами Чехова из рассказа «После театра»: «…сначала радость была маленькая и каталась в груди, как резиновый мячик, потом она стала шире, больше и хлынула как волна».
В большинстве произведений Кавабаты Ясунари живут чувства печали, ностальгии, отчужденности, тоски по утраченной и недостижимой красоте. Слишком мрачна была японская действительность. Но то, что вернули ему бродячие артисты, никогда не было утрачено. Они вернули ему веру в людей и самого себя. Без этого писателю не быть.
В. Маркова
Кавабата Ясунари. Танцовщица из Идзу
1
Дорога устремилась вверх крутыми извилинами, казалось, перевал Амаги уже близко, как вдруг, выбелив леса криптомерий на подножье горы, за мной стремительно погнался дождь.
Мне было двадцать лет. Одет по–дорожному: студенческая фуражка, кимоно с рисунком конгасури [66], хакама [67], через плечо переброшена сумка для книг. Уже четвертый день, совсем один, я странствовал по горам Идзу. Первую ночь провел возле горячих источников Сюдзэндзи, две ночи в Югасиме, а потом надел высокие гэта [68] и начал восхождение к перевалу Амаги.
Горы, волнами наплывавшие друг на друга, густые леса, глубокие ущелья были пленительно, по–осеннему прекрасны, но я торопливо шел вперед, подгоняемый тайной надеждой…
Посыпались крупные капли дождя. Я побежал как мог быстрее по крутой петляющей дороге и, задохнувшись, добрался наконец до чайного домика на северной стороне горы. И замер на пороге — так внезапно и чудесно сбылась моя надежда. В чайном домике остановилась отдохнуть труппа бродячих артистов.
Заметив меня, юная танцовщица встала, поспешно повернула другой стороной подушку, на которой она сидела, и подвинула ко мне.
— М–м–м! — с трудом пробормотал я и опустился на подушку. Я все еще не мог отдышаться, не мог опомниться от неожиданности. Даже простое «спасибо» не шло у меня с языка.
Танцовщица села прямо против меня. Вконец растерявшись, я нашарил папиросы в рукаве [69]. Она подала мне пепельницу, стоявшую перед ее соседкой. Но я и тут промолчал.
Танцовщице на вид было лет семнадцать. В обрамлении черных густых волос, уложенных в причудливую старинную прическу, каких я никогда не видал, ее лицо, овальное как яичко, и такое прелестное, казалось совсем маленьким, но все сочеталось в единой гармонической красоте. Вспоминались девушки с преувеличенно пышными копнами волос, как их любили изображать на страницах старинных романов [70].
В небольшой труппе, кроме танцовщицы, были три женщины: пожилая, лет сорока, и две молодых, да еще мужчина лет двадцати пяти, в куртке с гербами [71] гостиницы при горячих ключах Нагаока.
Уже дважды довелось мне увидеть танцовщицу. Первый раз на полпути в Югасиму. С ней шли две молодые женщины. Я обогнал ее у моста через Югаву, неподалеку от Сюдзэндзи. Танцовщица несла большой барабан. Я все оборачивался и смотрел на нее. Лишь тогда я впервые по–настоящему почувствовал очарование путешествия.
Я был в Югасиме уже два дня, когда, к вечеру вернувшись в свою гостиницу, вдруг увидел ее опять.
Она плясала на дощатом полу прихожей. Я уселся на ступеньке лестницы и смотрел, не в силах отвести глаз.
«Вчера в Сюдзэндзи, нынче вечером в Югасиме, — сказал я себе, — а завтра, наверно, она пойдет на юг через перевал Амаги, к горячим источникам Югано? На горной дороге Амаги, длиной всего в семь ри [72], я ж где–нибудь непременно нагоню ее…»
Вот с какой тайной надеждой я так спешил, пока дождь не загнал меня в чайный домик. И все же встреча застала меня врасплох, я обомлел от смущения.
Но тут хозяйка пригласила меня в другую комнату. Должно быть, этой комнатой редко пользовались, она была вся открыта: ни дверей, ни окон. Внизу расстилалась прекрасная долина, такой глубины, что не видно было дна.
От холода я покрылся гусиной кожей, меня била дрожь, зубы стучали. Хозяйка принесла мне чаю. Я сказал ей, что ужасно озяб.
— Ах, господин, да вы до костей промокли! Пожалуйте туда, вам надо скорее обсушиться.
И она чуть не за руку повела меня в свою собственную комнату. Там горел очаг. Из растворенных дверей пахнуло сильным жаром. Я в нерешительности остановился на пороге. Возле очага на корточках сидел старик, весь опухший и посиневший, как утопленник. Он посмотрел на меня больными угасшими глазами, даже зрачки в них, казалось, налились желтизной. Вокруг старика громоздились целые горы старых писем и бумажных пакетов. Он словно был погребен среди бумажной рвани. С виду не человек, а горное чудовище. При этом зрелище я застыл как вкопанный.
— Вы уж простите меня, этакую страсть вам показала. Да не пугайтесь, это мой старик. Глядеть на него неприятно, но ведь он с места сдвинуться не может. Сделайте милость, потерпите…
И хозяйка пустилась рассказывать: вот уж много лет, как мужа разбил паралич, все тело сковано. Неспроста кучи бумаг вокруг нагорожены: со всех уголков страны идут письма с советами, как вылечить паралич, отовсюду присылают пакеты с лекарствами. Старик прислушивается к словам путников, идущих через перевал, просматривает газетные сообщения, словом, ничего не пропускает в поисках какого–нибудь верного средства или снадобья. Письма и бумажные пакеты не дает выбрасывать. Собрал вокруг себя и разгадывает. Вся его жизнь в этом. Так за долгие годы выросли груды всяких бумаг.
Не находя слов для ответа, я уставился на очаг. Дом вдруг заходил ходуном, мимо проехал автомобиль.
«Здесь даже в осеннюю пору стоят такие холода! Скоро перевал будет похоронен под снегом. Отчего же, — думал я, — старик не хочет жить в долине?»
Открытый очаг пылал жаром. От моего платья повалил пар, голова разболелась.
Хозяйка вышла в комнату для гостей и завела разговор с женщинами из бродячей труппы:
— Неужели это она? А была совсем девочка, когда вы прошлый раз здесь побывали. Скажите, как выросла! Да ты прямо взрослая девица, славно, славно! И какая хорошенькая! Девочки, они быстро растут.
Немного времени спустя я услышал шум сборов. Наверно, бродячая труппа сейчас уйдет… Медлить было нельзя. Сердце так и застучало в груди, но я не находил в себе мужества встать с места.
«Положим, эти женщины привычны к путешествиям, а все–таки быстро ходить не могут. Пускай опередят меня на десять тё [73], даже на двадцать, я живо нагоню их», — думал я, изнывая от нетерпения возле очага.
Бродячие артисты ушли вместе с танцовщицей, но тут мое воображение сорвалось с привязи и, помчавшись вслед за ними, начало свой резвый танец.
Проводив их, хозяйка вернулась.
— Где остановятся на ночлег эти артисты? — спросил я.
— Побродяжки–то? Разве угадаешь? Где их кто пригласит, там и заночуют. Сами не знают наперед.
Пренебрежительные слова хозяйки оказали на меня обратное действие: сильнее разожгли во мне надежду. «Что ж, если так, — возмечтал я, — сегодня же приглашу танцовщицу провести со мною ночь».
Дождь, затихая, поредел, небо над горными вершинами просветлело. Хозяйка упрашивала меня обождать немного, пока совсем не разъяснится, но мне не сиделось спокойно.
— Дедушка, поберегите себя в зимние холода, души сказал я и поднялся на ноги.
Старик с трудом поднял на меня свои пожелтевшие глаза и слегка кивнул.
— Господин, господин! — с криком припустилась за мной хозяйка. — Вы уж слишком много денег мне пожаловали. Не возьму, совесть не дозволяет.
Она уцепилась за мою сумку, стараясь удержать меня. Как я ни отнекивался, хозяйка грозилась, что от меня не отстанет. Прихрамывая, она плелась за мной добрую часть дороги и все твердила:
— Было бы за что! Нет, не заслужила я таких денег. Но я вас хорошо запомню. Непременно пожалуйте ко мне в другой раз. Уж я вас отблагодарю!
Всего–то одна монетка в пятьдесят сэн [74] — и вдруг столько благодарности! Я был изумлен и тронут почти до слез. Но старуха еле–еле ковыляла, и это было досадной помехой. Наконец мы пришли к туннелю на перевале.
— Большое спасибо! Теперь идите домой, не годится так долго оставлять старика одного, — сказал я.
Насилу–то старуха выпустила сумку из своих рук.
Я вошел в темный туннель. Сверху со стуком падали холодные капли. Впереди маленьким кружком светился выход к южной части полуострова Идзу.
2
Защищенная с одной стороны белой оградой, дорога сбегала в долину зигзагом молнии. У самого подножия уступчатого склона маячили фигурки бродячих артистов. Не прошел я и шести тё, как нагнал женщин. Но нельзя было нарочито замедлить шаг, чтобы пойти с ними вровень, и я с равнодушным видом обогнал их.
Мужчина шел несколько впереди остальных. Заметив меня, он остановился.
— А вы хороший ходок! Погодка–то, по счастью, разгулялась…
Я с облегчением вздохнул и зашагал рядом. Мой спутник стал расспрашивать меня о том о сем. Услышав, что мы беседуем между собой, женщины трусцой подбежали к нам.