Санжийн Пурэв – «Осень в горах» Восточный альманах. Выпуск седьмой. (страница 40)

— Он каждый день высматривал на улице каких–то юношей, заставлял меня соблазнять их, а потом обирать. Даже говорить об этом тяжело. Наконец очередь дошла до вас, но, когда я услышала, что вы мой земляк, мне стало вас жалко. Я давно знала, где вы живете, и все–таки не приходила. А сегодня пришла только потому, что он уехал в Пекин. Пришла не обманывать нас, а умолять — увезите меня на родину! Я готова быть вашей наложницей, служанкой — кем угодно, если же я вам не нужна, то хоть умру в родных местах. Одна я не могу уехать, потому что он не дает мне ни медяка, боясь, что я сбегу. Красивую одежду, в которой я была в тот раз, он захватил с собой, чтобы я ее не продала. Спасите меня, господин Чжао! Он должен вернуться ночью, так что действуйте быстрее, если вы милосердны!

Женщина бросилась перед Мудрецом на колени. Тот, ни слова не говоря, поднял ее, снова закурил и нахмурился. Он был в большом затруднении: увезти ее на родину значило навлечь на себя гнев офицера. Драки он не боялся, однако человек с пистолетом — это не безоружный ректор! «Надо бы ее увезти, она ведь моя землячка, но что делать потом? Для наложницы она слишком некрасива, а умереть и здесь сумеет. К тому же офицер может за нами погнаться!»

Мудрец снова сел на кровать и, обхватив голову руками, проговорил:

— Я не могу взять тебя с собой… Во–первых, я женат, а во–вторых, дома я не хозяин. Лучше я дам тебе денег, и уезжай, куда хочешь. Пойми, у меня самого уйма всяких трудностей! — Он порылся в бумажнике. — Вот тебе тридцать юаней!

Тань Юй–э робко взяла деньги и спрятала их в карман:

— Спасибо, господин Чжао, это мой единственный шанс, я должна немедленно уехать! Что будет дальше — одному богу известно, но до самой смерти я не забуду вашей милости. И вы не забывайте, что от бутылки водки мужчина способен принять беззубую старуху за красавицу, а напудренное женское лицо может погубить его. Мне удалось проверить это на собственном опыте, именно потому, что я потаскуха, потерявшая стыд. К несчастью, кроме совета, мне нечем отплатить за вашу доброту!

Она поклонилась и, утирая слезы, вышла.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

В Китае обычно бьют тех, кто послабее, Наши солдаты бьют крестьян, студенты — преподавателей, потому что и тех, и других легко бить. Зато солдат студенты не трогают, а солдаты не трогают иностранцев. И те, и другие считают, что справедливости в мире не существует: у кого винтовки и пушки, тот и прав. Поэтому бить — значит вершить справедливость во имя неба. Солдаты и студенты великолепно усвоили этот принцип, постоянно им руководствуются, но иностранцам говорят: «Мы за мир, мы против войны!» Студенты рассуждают о патриотизме и в то же время выступают против введения в учебные программы военной подготовки; они ратуют за спасение народа и спокойно наблюдают за тем, как солдаты терзают народ, даже не пытаясь им помешать. Такая «нелогичность», наверное, свойственна только китайской молодежи.

Мудрец — типичный представитель молодежи нового типа — колотил однокашников, связывал ректора, но не посмел тронуть офицера, растлившего Тань Юй–э. Офицер — существо высшего порядка, его бить не положено. Правда, можно было обратиться в суд, но Мудрец не любил хлопот. Почему же он в таком случае поднял руку на ни в чем не повинного ректора? А потому, что Мудрец был труслив, слаб и невежествен. При одном слове «армия» его трясло от страха, хотя он и кричал: «Долой милитаризм!» Мудрец и сейчас воображал себя врагом милитаризма — несмотря на то, что испугался отставного, опустившегося офицера.

Между тем милитаризм не будет низвергнут, если студенты вместе с остальным народом не вооружатся и не начнут действовать. А когда будут уничтожены милитаристы, отведут подальше свои пушки и их защитники — иностранные черти. Если хочешь убить дикого зверя, наточи саблю, иначе уподобишься слабому У Да–лану, хватающему прелюбодеев [45].

Тот, кто не любит «хлопот», недостоин носить звание гражданина республики; кто не имеет настоящей военной подготовки, не выстоит в мире, где сила заменила собой справедливость. Но Мудрец не утруждал себя такими мыслями, поэтому он взял расчет у Яня, написал прощальную открытку Чжоу Шао–ляню и тайком уехал в Пекин, опасаясь преследований офицера.

Два с лишним месяца в Тяньцзине Мудрец провел как герой из приключенческого фильма: жил в гостинице, кутил в ресторанах, целовался, курил — только не стрелял и не поджигал. Сейчас, сидя в вагоне, он думал, что его столичные друзья куда надежнее тяньцзиньских пройдох, которые ели и пили за его счет, сулили ему блестящее будущее, а сами врали, как могли. Ну ничего, теперь он, по крайней мере, узнал чиновников, значит, не зря потратил деньги! Не напрасно дал он тридцать юаней и несчастной Тань Юй–э — совершил благое дело, а благое дело всегда зачтется.

Пока он находился в Тяньцзине, его чаще всех вспоминали владелец «Небесной террасы» Цуй и слуга Ли Шунь. Слуга за это время недополучил, по крайней мере, два юаня, а хозяин продал водки чуть ли не на двадцать бутылок меньше. Хотя Мудрец частенько ругал Ли Шуня, тот от природы был добрым малым и помнил только чаевые, а не ругань. Тем более что, обругав слугу, Мудрец обычно чувствовал раскаяние, и чаевые увеличивались.

Хозяин Цуй был старым тертым пекинцем и приобрел свой жизненный опыт на практике, без всякой учебы. У него было туловище кубической формы, голова тыквой и крохотные глазки, жадно глядевшие на деньги. Цуй не расставался с длинной трубкой, а в голове у него постоянно роились мысли, такие же неуловимые, как выходивший изо рта табачный дым. Слуга был полной противоположностью хозяину. Высокий и худой, он мог в один присест съесть пять–шесть мисок подсоленной лапши, но никогда не полнел. Его выцветшие, будто полинявшие глаза казались вечно сонными, однако безошибочно отличали настоящие монеты от фальшивых. Таким образом, он полностью оправдывал поговорку: с виду глупец, а на деле — мудрец.

Ли Шунь чистил медную табличку на воротах пансиона, когда вдруг заметил Чжао Цзы–юэ, подъезжавшего на рикше.

— Господин Чжао вернулся! — завопил Ли Шунь.

Тотчас же на улицу, словно вороны, у которых разорили гнездо, выскочили сам хозяин, повар, счетовод и все жильцы, кто оказался дома. Одни схватили чемодан, другие шляпу, третьи жали Мудрецу руки, четвертые с нетерпением спрашивали, будет ли он играть в кости. Все эти рукопожатия и вопросы обрушились на Мудреца, как проливной дождь. Ли Шунь не смог пробиться к Мудрецу. Ему пришлось довольствоваться тем, что он выудил из толпы черно–белую собачку, считавшую своим долгом охранять пансион. От полноты чувств он обнял ее и поцеловал.

Отвечая на приветствия, Мудрец искал глазами Оуян Тянь–фэна, но так и не нашел. Не было среди встречавших и У Дуаня с Мо Да–нянем. Не понимая, что бы это могло значить, Мудрец в расстроенных чувствах прошел в свою комнату, которая к счастью оставалась незанятой, и велел Ли Шуню принести чаю и воды для умывания.

Когда тот вернулся, Мудрец спросил:

— А где господин Оуян?

— Он болен.

— Как?!

— Да, болен.

— Что же ты мне сразу не сказал?

— Господин, вы ведь только что приехали! Мне и словечка вымолвить не удалось.

— Ладно, не болтай! Он здесь?

Мудрец бросил полотенце и хотел было пойти в комнату напротив, но Ли Шунь сказал:

— Его нет дома, он с господином У пошел гулять. Скоро, наверное, вернутся, — Ли Шунь стал наливать Мудрецу чай, а тот, нахмурившись, приказал:

— Ну–ка, расскажи, что происходило в пансионе после моего отъезда!

Ли Шунь растерялся, будто увидел духа или черта:

— О господин, чего только не было за это время! С тех пор как вы уехали, наш пансион невесть во что превратился. Господин Оуян… Я слышал, как господин У и Мо говорили, и господин У говорил, что поступил в банк. То есть это господин Мо поступит в банк, после того как подрался с господином Оуяном!..

— Ты можешь толком рассказать? Сначала об одном, потом о другом! — рассердился Мудрец, но не сдержал улыбки.

— Да, конечно, господин. — Ли Шунь тоже улыбнулся. — Сейчас расскажу все по порядку.. Когда вы уехали, господин Оуян решил, что это господин Ли Цзин–чунь вас выжил, и целыми днями ругал его: то костлявой обезьяной, которая захотела полакомиться лебедем, то общипанным павлином, выставляющим к небу свой красный зад, то макакой, то гориллой, то еще какой–то обезьяной — я и не упомнил, как она зовется. В общем, господин Ли не выдержал и уехал. Вы ведь знаете, он был человек простой: взял да и уехал, не сказав ни слова. Но господину Мо это не понравилось. Он вдруг потемнел, как жареный баклажан, и давай кричать на господина Оуяна. Чем дальше, тем громче, а потом — что бы вы думали? — запустил в него чашкой. Да, чашкой! Но, слава богу, не попал. Господин У с хозяином схватили его, успокаивают, а он так и рвется к господину Оуяну. Мы–то считали его тихим, смирным, а он вон какой, оказывается, когда разозлится! Я как раз тогда вернулся с покупками, тоже стал его успокаивать, а он как топнет ногой, и прямо мне по пальцу, которым я с детства мучаюсь. Я взвыл от боли, криком кричу, палец до сих пор опухший… После господин Мо дал мне юань, так что про боль я и забыл. А сам он тоже съехал! — Ли Шунь перевел дух и продолжал: — Господин У сказал мне, что господин Мо служит теперь в банке и целыми днями считает ассигнации, уже до тридцати тысяч досчитал! Видать, здорово ему повезло — недаром у него такое полное симпатичное лицо и большие уши [46]! А когда господин Мо съехал, господин Оуян сразу заболел. Это сказал мне господин У, а он все знает. Господин Оуян такой грустный ходит, скучный, но позавчера я тайком понюхал его микстуру, а она водкой пахнет…