Санжийн Пурэв – «Осень в горах» Восточный альманах. Выпуск седьмой. (страница 42)

Мо Да–нянь пожал приятелю руку и исчез, даже не проводив его. Растерянный и недовольный Мудрец вышел на улицу и тут только вздохнул: «Толстячок–то просто свихнулся! Ишь как иностранец его вышколил!»

Мудрец был очень раздосадован тем, что Мо Да–нянь встретил его в штыки, но, поразмыслив, решил, что этот толстячок обладает поистине бычьей пробивной силой, раз устроился в банк к иностранцу. Недовольство уравновесилось в нем уважением, и он решил относиться к Мо Да–няню великодушно. Хуже обстояло дело с Ли Цзин–чунем и Оуян Тянь–фэном, они чересчур далеко отошли друг от друга, чтобы можно было помирить их одними уговорами. Если их как бы невзначай свести вместе, они наверняка снова повздорят, а может быть, и подерутся. Да, тут надо еще серьезно подумать! Почему он должен все время жертвовать собой ради друзей?!

Вернувшись в пансион, Мудрец тихонько позвал У Дуаня:

— Пойдем в харчевню, пообедаем! Надо обсудить одно дело.

— А что за дело?

— Пока секрет.

Услышав слово «секрет», У Дуань вздрогнул, как будто ему впрыснули морфий, схватил шапку и, даже не переодевшись, последовал за Мудрецом. В харчевне они заказали еду, и У Дуань, горя нетерпением, стал торопить Мудреца, чтобы тот рассказал о своем секрете.

— Не спеши. Честно говоря, это не секрет, а дело.

— Выходит, ты меня надул? — Разочарованию У Дуаня не было границ.

— Если бы я не сказал про секрет, ты еще три часа собирался бы! — захохотал Мудрец. — А дело вот какое: я только что виделся с Мо Да–нянем и сказал, что хочу вас всех помирить, но он не так прост, как раньше. Едва поступил в банк, а уже стал настоящим европейцем.

— Вырядился в европейский костюм? — не без зависти спросил У Дуань.

— Нет, мыслить начал на европейский лад. Подумай только, я, гость, еще не попрощался, а он важно так встает и говорит: «Извини, у меня дела, в другой раз увидимся!» Я знаю, что он туповат, потому и пропустил его слова мимо ушей. А насчет пирушки, которую я предложил, он сказал, что ее нельзя устраивать без Ли Цзин–чуня. Я, конечно, скис, потому что объединить Ли с Оуяном — все равно что насыпать в печку уголь вперемежку со льдом. Можно подумать, что мне больше остальных это надо! Я ведь для вас стараюсь, да и повеселиться совсем неплохо! Ты не знаешь, почему Мо Да–нянь так возненавидел Оуяна? Наверное, тут какая–то тайна…

— Ну вот, наобещал с три короба, а сам меня выспрашиваешь! Ладно, так и быть, расскажу тебе. — Желтое лицо У Дуаня посуровело. Когда он собирался поведать какую–нибудь тайну, он всегда напускал на себя строгий вид — как Чжугэ Лян [47], замысливший очередную хитрость. — Ты что думаешь? Я ведь со всеми лажу. Мо Да–нянь и Оуян подрались не из–за меня; наоборот, я старался их утихомирить. Оуяна каждый день водил в поликлинику, когда он расхворался, да и с Мо Да–нянем мы в хороших отношениях. Дружбы с Ли Цзин–чунем я никогда не искал, но при встречах вежливо раскланиваемся. В общем, я ни с кем не ссорился и могу спокойно прийти на пирушку. Что же касается главных враждующих сторон, то я так думаю: Оуян возненавидел Ли Цзин–чуня за его близость к к Ван, а Мо Да–нянь обозлился на Оуяна, но рвать с ним не хотел. Верно мое предположение или нет, еще надо уточнить; я доведу это дело до конца, пока, как говорится, камни из воды не выступят. Убежден, что между Ли Цзин–чунем и Ван не все чисто. Конечно, меня это не касается: я только выполняю свой долг и пытаюсь раскрыть тайну. Ты что…

— Я вижу, ты только тайны умеешь раскрывать, — усмехнулся Мудрец. — А что делать с пирушкой? Я ведь уже сказал про нее Мо Да–няню, и отступать неловко.

— Раз так получилось, не делай ничего. Это тоже выход! — воскликнул У Дуань, довольный собственной находчивостью. — Когда опять увидишь Мо Да–няня, скажи ему, что Ли Цзин–чунь все время занят, а Оуян еще болен. Неплохо, а?

— Действительно неплохо! — обрадовался Мудрец. — В самом деле, зачем нам заниматься пустяками? Давай–ка лучше пить!

Удовлетворенные таким великолепным исходом разговора, они начали играть в отгадывание фигур, пить, болтать, смеяться, и казалось, будто в их сердцах, с еще большей силой потянувшихся друг к другу, сосредоточилось все веселье мира.

— Ты хочешь снова учиться или будешь искать работу? — спросил У Дуань в промежутке между двумя рюмками.

— Нет уж, учиться я больше не буду! — твердо ответил Мудрец.

— А ты что думаешь? Я тоже считаю, что учиться бесполезно.

— Молодец! Выпьем за это!

— Какую же работу ты собираешься искать, старина Чжао?

— Все равно, любую!

— Ну, не любую же! Надо подумать.

— Конечно. Я имел в виду любую чиновничью должность. Торговля или преподавание — это слишком низменно!

— А ты что думаешь? Я тоже так считаю и хочу стать чиновником.

— Молодец! Может, еще водочки закажем?

— С удовольствием. А ты… — У Дуань хотел сказать свое любимое: «А ты что думаешь?», с помощью которого он обычно давал понять, что его тайны еще не исчерпаны, но почему–то счел это бессмысленным и засмеялся.

Они еще взяли водки.

— Старина Чжао, я вспомнил, есть одна работа, не знаю только, устроит ли она тебя.

— Если почетная, устроит! — серьезно ответил Мудрец.

— Вполне почетная, специально для тебя, — заговорщически подмигнул У Дуань. — Сейчас создается Союз защиты женских прав, Оуян один из организаторов. Чтобы собрать деньги, они хотят устроить благотворительный спектакль, а ты ведь мастер петь арии из опер, почему бы тебе не блеснуть? Я все организую: вступишь в союз, споешь в спектакле и сразу же получишь должность!

— Каким образом? — удивленно спросил Мудрец, поднимая рюмку.

— А вот каким. На спектакле наверняка будут всякие высокопоставленные лица: политики, генералы, их жены, наложницы, дочери… Ты им, конечно, понравишься, и они будут искать с тобой знакомства. Тут уж до чиновничьей должности совсем недалеко! Сам я, к сожалению, петь не умею, но все–таки могу тебе помочь. Скажем, ты выплывешь на сцену бородатым стариком в традиционном китайском платье, а я буду тебе подвывать в модном европейском костюме — представляешь, какая потеха? Повторяю: когда ты прославишься, получить должность будет легче, чем пальцем шевельнуть! Ты думаешь, почему Ян Чунь–тина сделали управляющим делами министерства внутренних дел? Потому что однажды в доме министра он спел в пьесе «Казнь сына у дворцовых ворот» [48]! Ты что…

«Думаешь» У Дуань так и не успел произнести, потому что Мудрец перебил его в самый интересный момент, как частенько это делал:

— Для себя–то я пою, а вот в спектакле…

— За успех ручаюсь! — со всей искренностью, на какую только был способен, воскликнул У Дуань. — Голос у тебя гораздо лучше, чем у Ян Чунь–тина. Уж если он понравился, то о тебе и говорить нечего. Ты что…

— Но ведь на костюм, парик и бороду нужно потратить немало денег.

— А ты думал обойтись без капиталовложений? Во всяком случае, это обойдется дешевле, чем взятка, которую надо дать за должность. А не получишь должности — так получишь хотя бы удовольствие.

— Кто же порекомендует меня в этот женский союз? — сдаваясь, спросил Мудрец.

— Оуян, конечно! Ему это раз плюнуть.

— Ладно! Доедай скорее, и пойдем к нему!

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Оуян Тянь–фэн с самого утра куда–то ушел и велел передать Мудрецу и У Дуаню, чтобы они непременно явились на учредительное заседание Союза защиты женских прав. Едва проснувшись, Мудрец с У Дуанем стали готовиться к этому заседанию. Важнейшая часть подготовки состояла, конечно, в выборе одежды, потому что шли они в женский союз. У Дуань решил не менять своих принципов и остаться верным европейскому платью, но идти в ворсовом пальто было жарко. Зато его можно нести на руке и со всей наглядностью продемонстрировать, что пальто существует. Мудрец, к великому сожалению, не мог поступить так со своей блестящей курткой, потому что китайское платье носить на руке не полагается (этим оно весьма невыгодно отличается от европейской одежды), а его халат на подкладке был уже не новым и не блестящим. Мудрец буквально ломал руки и топал ногами от ярости:

— Что делать?! Что же делать?!

— Надень халат, — предложил У Дуань, — а на грудь приколи записку: «У меня еще есть прекрасная куртка, которую я не надел». Разве это не выход?

— Но ведь к такой записке могут по–разному отнестись, — нахмурился Мудрец. — Одни подумают, что я спрятал куртку в сундук, а другие, чего доброго, решат, что я заложил ее в ломбард! Нет, не годится.

У Дуань долго размышлял:

— Знаешь, рискни и надень новую куртку из китайской чесучи, которую ты купил в Тяньцзине! Будешь изображать националиста! Куртка, правда, летняя и в ней будет холодновато, но парень ты здоровый, чего бояться? И потом желание войти в высшее общество так тебя распалит, что ты не почувствуешь холода. Верно?

— Ладно, рискну, — вздохнул Мудрец, — хотя, может, тем самым я обрекаю себя на смерть. И все проклятый отец, который не шлет мне денег! Если я умру от простуды, не пощажу его, расскажу про все его грехи владыке загробного мира! У тебя есть масло для волос?

— Есть. А одеколону не хочешь? — великодушно предложил У Дуань.

— Давай, только самый пахучий. А то я давно не мылся, как бы женщины не изгнали меня со своего заседания!

У Дуань поспешно принес и масло, и одеколон. Мудрец смазал волосы до зеркально–черепичного блеска (имеется в виду глазурная черепица), плеснул на лицо целую пригоршню одеколона, и все его прыщи нестерпимо заныли. Разинув от боли рот, Мудрец стоически растер одеколон, потом торжественно извлек из чемодана летнюю чесучовую куртку. У Дуань повесил на руку пальто шелковой подкладкой наружу, взял другой рукой Мудреца под локоть, и они, благоухая, как два цветка, вышли из «Небесной террасы».