Санжийн Пурэв – «Осень в горах» Восточный альманах. Выпуск седьмой. (страница 37)

— Сколько здесь студентов? — испуганно спросил он.

— Пятнадцать.

— Всего–то? И им не жутко на таком большом дворе?

— Ворота защищены символом великого предела, так что бояться нечего! — убежденно ответил Чжоу Шао–лянь.

Мудрец немного осмелел и молча последовал за приятелем в пансион. В комнате Чжоу Шао–ляня стояли деревянная кровать, старинный стул без одной ножки, прислоненный по этой причине к стене, и маленький столик с древней курильницей, наполненной шелухой от тыквенных семечек. Из–под столика выглядывали жаровня и темно–зеленый ночной горшок. Стены во многих местах обросли пятнами мха, которые Чжоу Шао–лянь обвел мелом, превратив одни пятна в черепах, другие — в зайцев, третьи — в чертенят. На этажерке сидели мыши, давно привыкшие к людям, и с аппетитом грызли бумагу, временами кусая друг друга. За стеной слышалось мерное постукивание, как будто привидения играли там в шашки. У Мудреца волосы встали дыбом.

— Что это за звуки?

— Это мой сосед Лю отбивает такт, читая «Книгу перемен». Погоди, я принесу тебе чаю! — Чжоу Шао–лянь долго шарил под кроватью, где по правилам должен был стоять ночной горшок, но почему–то вытащил оттуда чайник. — Ты предпочитаешь зеленый «Драконов колодец», ароматный черный чай или прозрачный кипяток?

— Все равно!

Чжоу Шао–лянь вышел, а Мудрец сел на кровать. Сердце его билось учащенно, потому что зловещее постукивание за стеной не прекращалось. Он встал, намереваясь выйти во двор и там дождаться приятеля, но вдруг из соседней комнаты донесся леденящий душу смешок, похожий на кваканье жабы. Мудрец испугался и снова сел на кровать.

Чжоу Шао–лянь вернулся лишь минут через двадцать, неся в одной руке чайник, а в другой — две чашки весьма сомнительного вида.

— Почему ты такой бледный? — участливо осведомился он.

— Наверное, устал. Вот напьюсь чайку и пойду искать гостиницу! — ответил Мудрец, не решившись добавить, что здесь его наверняка задушат привидения.

— Зачем тебе гостиница? Ведь ты можешь жить здесь! — улыбнулся Чжоу Шао–лянь, и лицо его приняло еще более плачущее выражение, чем обычно.

— Я бы не против, но вижу, что причиняю тебе слишком много хлопот.

— Какие там хлопоты! — воскликнул Чжоу Шао–лянь, наливая чай. — К тому же у меня сейчас каникулы и я совершенно свободен.

— Ладно, подумаю, — сказал Мудрец, беря чашку, где вместо чая оказалась почти холодная, чуть желтоватая вода с единственным чайным листочком. Это укрепило в Мудреце решение искать гостиницу. Отхлебнув противной желтоватой жижи, он почувствовал, что должен немедленно от нее освободиться, сделал вид, будто полощет рот, приоткрыл дверь и выплюнул так заботливо предложенный ему «чай».

— Что ты намерен делать в Тяньцзине? — спросил Чжоу Шао–лянь, распрямившись, чтобы холодное пойло поскорее проскользнуло в желудок.

— Хочу поискать работу. Учиться надоело.

— Какую же работу?

— Пока еще не знаю.

— А если не найдешь работы?

Чжоу Шао–лянь буквально засыпал Мудреца вопросами, а тот лениво отвечал, мечтая лишь о том, как бы поскорее улизнуть. Наконец оба замолчали. Первым нарушил молчание Чжоу Шао–лянь:

— Что будешь есть?

— Не беспокойся, я пойду обедать и заодно найду гостиницу!

— Давай я тебе помогу.

— Не надо! Я знаю тут одну гостиницу, в японском сеттльменте, — быстро ответил Мудрец, хватая чемодан.

— Ну, как хочешь. Скажи хоть адрес, я навещу тебя…

Все цвета сливались в нечто грязно–желтое, все запахи — в нечто вонючее, все звуки — в нечто громыхающее. Более точно определить эти цвета, запахи и звуки было невозможно, а все они, в свою очередь олицетворяли японский сеттльмент. Где еще отыщешь сразу и процветание, и блеск, и опиум, и проституток и подогретую водку, и иностранные деньги, и жареные пельмени, и культуру, и сифилис, и порнографические открытки, и электричество, и кино, и игру в кости, и пиры? Только в японском сеттльменте. Бесчисленные гирлянды электрических лампочек освещали национальные товары: за юань — кольцо с бриллиантом, за пол–юаня — соболья шапка, которую не отличил бы от натуральной самый большой знаток. Проститутки чуть ли не без юбок, в коротких кофточках, смеялись, пели и кокетничали, прекрасные, словно небесные феи. И стоили они не дороже кольца с бриллиантом или собольей шапки. Острый запах уксуса и перца из пельменных смешивался с запахом дешевых духов, и оба эти запаха создавали тот особый аромат, который вдыхали люди в этом грязном мире. Здесь наслаждались жизнью и рабочие, и чиновники, и закоренелые убийцы и поджигатели, и оптовые торговцы опиумом, и скрывающиеся от полиции «банкроты», и седоусые поэты. Китайская цивилизация, сила Японской империи, западная материальная культура — все это, соединившись, создало настоящий рай.

Мудрец оставил свой чемодан в «Японо–китайской гостинице» и вышел прогуляться. В одной из харчевен на проспекте Южный рынок он выпил сразу два чайника вина, полакомился тяньцзиньскими блюдами и почувствовал, что милее этого грязно–желтого места на свете ничего нет.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

— Господин Чжао! — крикнул через дверь коридорный. — К вам господин Чжоу.

— Пусть посидит в холле, а мне принеси воды для умывания! — откликнулся Мудрец, продирая заспанные глаза. Он взглянул на часы и почувствовал досаду от того, что Чжоу Шао–лянь пришел так рано: ведь не было одиннадцати! Мудрец опять закрыл глаза, понежился еще несколько минут в постели, потом неспеша оделся, сполоснул лицо и, закурив сигарету, вышел в холл.

— Ты только что проснулся? — спросил Чжоу Шао–лянь своим визгливым голосом.

— Да, никак не мог подняться, так устал вчера! — Мудрец сладко потянулся. — Ты завтракал? А то можем вместе пойти…

— Нет, у меня еще дела. Но я должен кое–что тебе сказать.

Мудрец с недовольным видом опустился в кресло.

— Ты говорил, что собираешься искать работу?

— Сам еще не знаю, — холодно ответил Мудрец, а про себя подумал, что навсегда спровадить Чжоу Шао–ляня было бы соблазнительнее, чем найти самую лучшую работу.

Чжоу Шао–лянь между тем продолжал:

— Так вот, я с предложением, не знаю только, устроит ли оно тебя.

— Давай сначала погуляем, а о делах потом, — сказал Мудрец, уже потерявший терпение.

— Увы, гулять мне нынче не придется! — воскликнул Чжоу Шао–лянь. — Ты ведь знаешь, что я поэт и по всякому случаю сочиняю стихи. Третьего дня мы с другом были в театре. Я хотел в стихах отразить свои впечатления, начал писать, но не закончил. И теперь, пока не допишу, не имею права гулять, мой дорогой земляк. Но вернемся к делу. Мой двоюродный дядя Янь Най–бо, который живет на Восточной улице, просил меня преподавать его сыну английский. А я хочу рекомендовать тебя.

— Почему же ты сам от этого отказался?

— Да потому, что мне как родственнику он платить не будет, а я не такой дурак, чтобы согласиться на это! Ты же — другое дело. С тобой он хитрить не посмеет! Скажи…

— А чем занимается твой двоюродный дядя?

— О, он был членом самого первого парламента, сейчас — начальник области, а в дальнейшем, говорят, может стать губернатором столичной провинции!

— Вот оно что! — оживился Мудрец, вдруг подумав, что Чжоу Шао–лянь не так уж назойлив. — Человек он богатый и вряд ли не стал бы тебе платить, но раз ты не веришь, давай я попробую!

— Хорошо, я познакомлю вас, — улыбнулся всеми своими морщинами Чжоу Шао–лянь и сразу стал похожим на голодную обезьянку. — Я действительно не верю ему, потому что чем богаче человек, тем он скупее. — В свое время я клянчил у него деньги на ученье и немало натерпелся. Но ссориться с ним я все же не хочу: нам, бедным поэтам, излишек гордости вреден! Если ты согласишься поступить к нему, он будет думать, что я умею выбирать себе друзей и в то же время не зарюсь на его богатство. Верно, земляк? Поэзия поэзией, а дело делом. Я очень доволен тем, что я человек деловой, да еще с собственной философией…

— Тут есть одна загвоздка, — промолвил Мудрец. — Ведь в английском я, говоря по правде, мало смыслю…

— Это не важно! Начни с алфавита. Двадцати шести букв молодому Яню надолго хватит!

— Ну ладно, по рукам! — сказал Мудрец, вставая. — Значит, не пойдешь со мной гулять?

— Нет, вернусь скорее в пансион дописывать свои «Театральные впечатления»! До свидания, земляк!

Чжоу Шао–лянь напялил шапку с восемью триграммами и, исполненный поэтического вдохновения, вышел.

Поскольку известно, что с самого сотворения мира главное в жизни — это еда, одежда, женщины и азартные игры, Мудрец снова послал отцу одну за другой две телеграммы, торопя его с высылкой денег. Получив телеграммы, старик отставил корзину, в которую забавы ради собирал навоз, отправился в погреб, где хранилась капуста, откопал один из пузатых серебряных слитков, спрятанных еще тридцать лет тому назад, поехал в город и перевел по почте деньги, необходимые для воспитания потомков рода Чжао.

В ожидании денег Мудрец, скрежеща зубами, ругал отца «старым скупердяем, не понимающим новой культуры», но, получив извещение с почты, несомненно ускоренное руганью, немного смягчился и подумал, что с его отцом все–таки легче сладить, нежели с другими. Он птицей полетел на почту, а оттуда, с солидной суммой в руках, — на Портняжную улицу. Тут у него сразу разбежались глаза. Он долго озирался по сторонам, как вспугнутая курица, прежде чем облюбовал магазин готового платья с позолоченной вывеской «Китайские шелка. Одежда для китайских аристократов». Словно повинуясь приказу свыше, он, не раздумывая, выбрал серо–зеленый шелковый халат на тончайшей верблюжьей шерсти и модную, но старинного типа красно–синюю куртку из первосортной чесучи, разрисованную драконами. Мудрец все это примерил, погляделся в большое зеркало и впервые за время пребывания в Тяньцзине почувствовал, что его фотография способна украсить городскую газету. Расплатившись, Чжао решил остаться в новой одежде, а старую велел отправить в гостиницу. Потом он зашел в магазин национальных товаров и купил неизвестно почему продающийся там иностранный стек с золотым набалдашником. Весь дальнейший путь он гордо рассматривал свое отражение в зеркальных витринах: переливающаяся, как драгоценный камень, куртка, в левой руке — стек, в правой — манильская сигара. Здорово, ничего не скажешь!