Санжийн Пурэв – «Осень в горах» Восточный альманах. Выпуск седьмой. (страница 105)

— Смотри, смотри, вон он, демон, который бродит вокруг дома.

Но демон почему–то очень походил на школьного учителя, приехавшего из далекого города, где, как любил он повторять, ходят поезда. Всякий раз, как нам случалось сидеть за праздничным ужином в доме старосты, учитель с гордостью рассказывал о своем городе, и однажды объяснил нам, каким образом тени в кино могут говорить и петь. Никто ему не поверил. Под школу было отведено большое пустовавшее помещение, где он и учил, и спал, и стряпал. Иногда он ел в доме старосты, а если Ямуна готовила что–нибудь вкусное, то у нас.

Чтобы убедиться в правильности своего предположения, я уставился на его ноги, но они не были вывернуты задом наперед. И все же я не мог понять, почему взбрело ему в голову забраться сюда, в это запустение.

— Смотри, смотри, маленький святой. — Шастри дернул меня за ухо, а я, увидев, что учитель уселся на каменную плиту рядом с Ямуной, еще больше удивился. Он взял ее руки в свои, она их отняла. Мне случалось видеть, как они беседуют, но сейчас все было по–другому. Он что–то говорил Ямуне, она как будто с ним не соглашалась и плакала.

Вдруг я заметил медленно ползущую змею. Я заплакал, но Шастри успокоил меня, сказав, что она неядовитая — такие ловят только крыс, которых в развалинах всегда полно, и совершенно безвредная. Точно, поддакнул сын старосты, тонкие змеи не бывают ядовитыми. Но я вспомнил о богине–змее и задрожал — кто знает, какой образ она может принять. Шастри прошептал, что сказки про богиню–змею — вранье и что сейчас я увижу, как эта парочка займется кое–чем смешным. Он сказал это почти ласково.

Змея бесшумно скользила прямо к Ямуне, мотая головкой, будто принюхиваясь, как это обычно делают змеи. Я молил бога, чтобы Ямупа ее заметила. Но Ямуна так была увлечена разговором с учителем, что я потерял всякую надежду. А может, змея завернет к храму, где лежат сокровища, которые она стережет? Или Шастри привел меня сюда, чтобы я понес наказание? Или Ямуна согрешила, как и я? Я плакал тихо, беспомощно. Один из мальчиков зло сказал:

— Эта сучья вдова осквернила божество храма. Змея пришла за ней!

Шастри кивнул, повернулся ко мне и произнес:

— От бога ничего нельзя утаить. Говорят, что глаза у него зоркие, как у змеи.

Я в ужасе посмотрел себе под ноги.

Между тем змея перестала ползти, свернулась кольцами, раздула капюшон и начала осматриваться. Теперь я увидел, что это кобра. Тут уж я не стерпел.

— Ха–ха, так это кобра, кобра! — раздались приглушенные голоса мальчишек. Я встал, но Шастри силком усадил меня. Вдруг все умолкли, слишком страшное происходило перед нашими глазами, кобра ползла к Ямуне. Я начал молиться, остальные тоже.

Учитель положил свои огромные руки на хрупкие плечи Ямуны. Она встала. Но не оглянулась назад. И опять села на каменную плиту.

Кобра жалом ощупывала камень. Ее тело в сумерках блестело, будто мокрое. Я весь дрожал. Даже Шастри и тот умолк.

Мужчина снова положил руки на плечи Ямуны. Тут во мне забрезжила надежда. Она, как в первый раз, отведет его руки и встанет. Она не может не заметить, что кобра уже у самых ее ног. Я истово взмолился. Но нет, она придвинулась к нему, обняла его, положила голову ему на плечо.

Я вскочил. Не помня себя, стал кусаться, царапаться и вырвался наконец из рук, пытавшихся меня задержать. Я обежал стену и помчался к Ямуне с криком:

— Эй, Ямуна, кобра, кобра!

Учитель вскочил на ноги, подобрал концы дхоти и бросился, прочь. Ребята выкрикнули что–то насмешливое и злое и быстро побежали в сторону деревни. Руки и грудь Ямуны были обнажены, верхний конец сари болтался по земле. Дрожа, она поднялась, но не сдвинулась с места. Не раздумывая, я схватил камень и швырнул им в кобру. Камень попал кобре в хвост, она вывернулась и высоко подняла капюшон. Ямуна в каком–то отуплении продолжала неподвижно стоять, и я с разгону толкнул ее головой в живот. Теперь уже вместе мы сделали несколько шагов в сторону и, тяжело дыша остановились; голова моя упиралась в ее голый живот, я успел заметить, что кобра наблюдает за нами, шипя от злости и колотя хвостом о плиту. Я снова швырнул в нее камень, но на этот раз промахнулся. Кобра же соскользнула с плиты и, извиваясь, поползла прямо к нам. Я схватил Ямуну за руку и потащил за собой. Но через несколько метров она опустилась на корточки, а я обернулся и увидел, что голова кобры скрылась в дыре неподалеку от нас. Я стоял ошарашенный, все это походило на сон — длинное тело змеи исчезло в земле. Когда наконец, блеснув, скрылся тонкий кончик хвоста, я вдруг почувствовал, что весь вспотел, моя набедренная повязка насквозь промокла.

Я мог гордиться собой: по дороге домой я не плакал. Я запер все двери, закрыл все окна и вошел в совершенно темную залу. Ямуна стонала от боли и звала меня. Осторожно ступая, я прошел туда, где она лежала на прохладном полу животом вверх. Она обняла меня, и я почувствовал, что задыхаюсь. Прижимая обеими руками мое лицо к своему животу, она начала причитать:

— О, как там жжет, как жжет, как жжет! — а потом вздохнула протяжно, протяжно, как воют по ночам бродячие собаки над покойником.

Я попытался высвободиться и ударил ее по руке, когда она схватила меня. Потом уселся в углу и сказал:

— Я хочу домой, пожалуйста, отошли меня.

Она не ответила. Я начал плакать и жаловаться, что хочу есть. Она поднялась, в темноте обмоталась сари, прошла на кухню и принесла мне мое самое любимое блюдо: воздушный рис с молоком и сахаром.

Вдруг раздался стук в дверь. Ямуна продолжала молча сидеть. Шастри, это был он, крикнул, что меня надо отправить в дом старосты. Ямуна сказала:

— Можешь уходить, если хочешь. На рассвете тебя отправят домой.

— Не хочу, — сказал я.

Теперь в дверь барабанили, и сквозь грохот я мог различить:

— Это воля всей деревни. Не оскверняй храмового божества. Мы послали за твоим отцом, Ямуна. Когда он вернется, тебя вышвырнут из касты, как предписано священным законом. Запомни, не подходи к храму, не подавай мальчику пищи своими погаными руками.

Потом наступила угрюмая тишина. Наверно, уже давно стемнело. Не помню, как я заснул.

Открыв глаза, я увидел, что лежу в постели, укрытый сари. Ямуны не было. Я рассердился. Мне вдруг пришло в голову, что она опять ушла в развалины. Стоило мне выйти на задний двор, как в то же мгновение все мои страхи предстали передо мной в образах оскорбленной богини–змеи и ужасного демона, висящего вниз головой под крышей. Я вздрогнул от неожиданности, услышав низкий голос, но тут же почувствовал облегчение, потому что голос принадлежал неприкасаемому, Катире, который приходил к нам каждый день за объедками. Я попросил его проводить меня в развалины, объяснив, что там Ямуна.

Мы отправились в путь, Катира шел впереди. От волнения я стал рассказывать Катире одно за другим события минувшего вечера. Он молчал, потому что неприкасаемый должен выполнять, что ему прикажут, а не болтать. Мы углубились в лес. Катира замурлыкал какой–то мотивчик и начал размахивать бамбуковым факелом, чтобы огонь разгорелся поярче. Вдруг на меня напал страх. Человек он или нечистый, этот голый, с неопрятными волосами, темнокожий, размахивающий факелом? Я слышал, что темными ночами в неприкасаемых вселяются демоны. Мне необходимо было успокоить себя, поэтому я сделал то, чего никогда не позволил бы себе ни один мальчик из варны брахманов. Бросился к Катаре с намерением прикоснуться к нему. Он — от меня, ведь неприкасаемые боятся, чтобы их касались, это для них вроде проклятья. Я знал об этом, но больше не мог выносить вида огромных деревьев и темной, поблескивающей фигуры с факелом в руке. Я решил было повернуть назад. Но, остановившись в зарослях среди кустов и деревьев, вдруг ощутил, что обитатели леса подкрадываются ко мне. Испугавшись, я пошел за Катирой дальше.

Возле змеиной норы Ямуна была одна. Она сидела над норой в земле, засунув в нее руку. Мне показалось, что Ямуна мертва. Ну и хорошо, решил было я, теперь–то меня отправят домой. Но против воли я вдруг задрожал. Мама часто говорила, что кобра не забывает зала целых двенадцать лет. И вот, где–то здесь, свернувшись в темной глубине земли, она поджидает меня. Тем не менее я поднял камень и ткнул им Ямуну. Она поднялась и сказала:

— Уходи отсюда!

Я ответил:

— Не уйду.

И она пошла за нами. Катира, проводив нас домой, ушел, напевая все тот же мотив. Дома я продолжал тщетную борьбу с Ямуной. Она сердито настаивала, чтобы я отправился вместе с ней в деревню, где жили люди низшей варны. Иначе, говорила она, зачем я помешал ей умереть. Мы шли вдоль колеи, выдавленной в земле повозками, и всю дорогу я дулся и плакал. Наконец мы оказались перед грязной лачугой, и там, под фонарем, подвешенным к навесу, стоял школьный учитель. На этот раз он смотрел на Ямуну зло и сказал: сколько же можно ждать, разве он не просил ее поторопиться? Он крикнул:

— Эй, Парбу! — и увел Ямуну в лачугу.

Она попросила меня подождать на улице.

Дом принадлежал человеку низшего сословия. Я знал это по запаху рыбы и кур на дворе, невыносимому для меня. Я происходил из семьи ортодоксальных брахманов, поэтому никогда прежде ноги моей в таких местах не бывало. Прямо перед домом стоял огромный медный чан для мытья. Какая–то женщина подошла к ведру, на которое я уселся, и сплюнула. С пучком волос на макушке и в своей одежде — на мне было верхнее одеяние и дхоти — я в этом доме явно казался лишним и теперь проклинал Ямуну за то, что она привела меня сюда. Ладно, ладно, думал я, вот придет мой отец, он научит ее уму–разуму.