Санжийн Пурэв – «Осень в горах» Восточный альманах. Выпуск седьмой. (страница 104)

— Ты до сих пор не научился правильно произносить мантры, — прогремел он, вцепившись мне в ухо.

Я опоздал, за это он и велел мне прочесть весь текст от начала и до конца. Шастри исподтишка улыбнулся Ганешу. При Удупе такого не бывало, он никогда не наказывал нас.

После утреннего ритуала у огня на земле наконец разложили листья подорожника, и мы сели есть.

Ямуна раздала всем кашу, влив в каждую порцию ложку кокосового масла и положив сверху по ломтику маринованного манго. Давясь, мы стали глотать кашу.

— Почему ты опоздал, Нани? — спросила Ямуна, когда все разошлись. — Ты же знал, что Упадхья будет тебя ругать.

Я рассказал, что случилось у дома Годавараммы.

— Если кто теперь тебя спросит, — попросила она, — говори, что у меня приступ малярии. — Потом укрыла лицо концом сари и заплакала.

В ту ночь Шастри и Ганеш спали на веранде, а Ямуна — в зале. Без Удупы мне было страшно в темноте. Я хотел пойти к Ямуне, но Шастри сказал, что я как девчонка. Уснуть я не мог и все думал о маме. Шастри, который лежал рядом, вдруг придвинулся вплотную ко мне и тяжело задышал. Я испугался и оттолкнул его, потом вскочил на ноги. Он попытался схватить меня и снова уложить, но я убежал к Ямуне.

Сказал, что мне страшно, и она уложила меня рядом с собой и укрыла сари, как делала мама.

Немного погодя мне послышалось, будто кто–то ходит вокруг дома. Дрожа, я прижался к Ямуне; только демон мог бродить вот так вокруг дома в кромешной тьме, крадучись, осторожно переставляя вывернутые назад ступни. Потом в заднюю дверь два раза стукнули. Неужели это он, тот, у кого ступни смотрят в обратную сторону? Завыл на плантации сахарного тростника шакал. С шуршанием терлись друг о друга листья манго. Осторожно высвободившись из моих рук, Ямуна поднялась. Я тоже вскочил.

— А ты спи, — прошептала она. — Если там демон, я брошу в окно ветку ракитника. И он сразу уйдет.

Я крепко зажмурился, закрыл обеими руками лицо и, услышав, как Ямуна решительно приказывает демону уйти, начал произносить имена богов.

Наутро мне было страшно идти в одиночку за цветами чампаки. поэтому хоть и с неохотой, но я согласился на предложение Шастри отправиться вдвоем. По дороге он не приставал ко мне, как обычно, а попросил рассказать, что говорил демон Ямуне. Шастри объяснил, что это важно и, если разговор был таким, как он предполагает, то нам всем, значит, скоро собираться домой.

— Ты что, домой не хочешь? — спросил он, кося одним глазом и ковыряя у себя на лице прыщи.

Ганеш частенько называл его «великий святой Шукара», потому что этот святой тоже косил и еще был наставником демонов. Но я не сказал, что говорила ночью Ямуна, — она просила держать это в тайне.

— Кошка, когда лакает молоко, обязательно закрывает глаза, — засмеялся он, — а знаешь почему? Нет? Ну так скоро узнаешь. Ты уже не маленький, запомни это. Когда я был таким, как ты, все понимал.

Я молчал. Возле смоковницы он произнес:

— Ну! Докажи, что ты мужчина. Дотронься до священной кобры! Я, например, не боюсь. А ты?

Если притронуться к священной кобре, не совершив омовения, не надев священных одежд, к тебе ночью, так мама говорила, явится королевская кобра с пятью капюшонами. Я подумал, что Шастри, должно быть, так шутит, но никому ведь нельзя смеяться над этим. Я бросился было бежать, но Шастри поймал меня.

— Ты трусливей девчонки. Смотри!

Я остолбенело глядел, как он подошел к смоковнице и положил обе руки на точеную каменную фигурку змеи. Я опять хотел бежать и все рассказать Ямуне, но от страха не мог оторвать ног от земли. Он подошел ко мне и стал насмехаться:

— Тебе перед самим собой не стыдно? Да ты никогда не станешь взрослым.

Он потащил меня к дереву. В какой–то момент он почти притиснул меня к изваянию. Я отбивался изо всех сил, укусил его за руку, но он был много сильней и не успел я опомниться, как рука моя оказалась прижатой к холодному камню священной змеи. Он отпустил меня, отпрыгнул в сторону и радостно заорал. Я начал плакать.

— Ha–ка, смотри, — крикнул он, тыча себе в ладонь. — Видишь эту черту под большим пальцем? Это линия священного орла. С этим знаком меня никакая змея, даже с пятью головами, не осмелится тронуть. Ну, а тебя… Эх, дурак ты, дурак!

Я начал звать маму. Шастри пританцовывал и просил бога–кобру отомстить мне. Правда, через некоторое время он подошел и миролюбиво сказал:

— Вот что, Нани, если послушаешься меня, я сумею тебя защитить моей линией орла. Но матерью своей поклянись, что никогда ничего не будешь говорить Ямуне. С этого дня ты мне должен подчиняться. Будешь делать, что прикажу!

Пока он говорил, я ревел не переставая.

Однажды в полдень явился отец Ганеша и остановился за изгородью. Он отказался войти и не захотел притронуться к лимонному соку, который для него приготовила Ямуна. Было солнечно и душно. Он велел Ганешу собирать вещи и идти за ним. Ямуне он не сказал ни слова. После их ухода она села в уголок и заплакала. Вечером того дня, когда я отправился на задний двор вымыть после ужина руки, до меня донеслось шарканье ног по опавшим листьям манго. Шаги были такие тихие, такие змеиные, что я закричал от страха. Прибежала Ямуна, следом за ней — Шастри. Мы увидели поспешно удалявшегося человека.

— Это, наверно, Катира, неприкасаемый, приходил еды попросить, — сказала Ямуна.

— А я подумал, что это демон, который с прошлой ночи таскается сюда, — отозвался Шастри.

— Да заткнись ты, — оборвала его Ямуна.

Мне так хотелось, чтобы пришел отец и забрал меня отсюда. Ганешу повезло.

Со следующего дня начались странные дела. Ямуна отказалась видеть Годаварамму, пришедшую справиться о ее здоровье. Упадхья не стал пить лимонный сок, предложенный ему Ямуной, но самое удивительное, что он, к моей радости, не приходил больше заниматься с нами. Шастри ушел в дом деревенского старосты, потому что у него не было ни отца, ни матери. Жизнь моя стала легче, хотя иной раз мне бывало страшновато — вдруг что случится со мной, а рядом нет никого с линией орда.

Ночью Ямуна привлекла меня к себе, распустила сари и прижала мое ухо к мягкому, теплому животу.

— Нани, ты что–нибудь слышишь?

Потом начала плакать навзрыд, вместе с вей заплакал и я. Она подтянула меня повыше, прижали мое лицо к груди и, гладя меня по спине, взмолилась:

— Не уходи, сыночек мой, не бросай меня.

Я не отвечал, но был очень счастлив и спал в эту ночь очень крепко.

Никто не входил в тень нашего дома, С Катирой, неприкасаемым, и то обходились лучше, с ним хоть разговаривали. Дверь у нас никогда не открывалась, даже по вечерам, когда остается закрытой только усыпальница. Так прошла неделя. Мне начала надоедать Ямуна, ее ласки, ее мольбы и непрестанные слезы. Я молился, чтобы пришел отец и забрал меня домой.

Однажды днем я сидел у окна и с завистью смотрел на ребят моего возраста, под палящим солнцем запускавших волчки. И тут вместе с сыном старосты пришел Шастри и поманил меня к себе. Я отказался выйти к нему, тогда он показал мне линию орла на ладони. Я отправился на кухню спросить разрешения у Ямуны, но, к удивлению своему, не обнаружил ее там. Я так устал от этого дома и так хотел его покинуть, что согласился даже на компанию Шастри.

Кроме сына старосты и Шастри, на дворе меня поджидали еще три мальчика с улицы брахманов [113], все старше, чем я. Мы дошли до заросшего лотосами пруда на окраине деревни, женщины туда приходили стирать, а скот в жаркие дни — пить воду. Я заявил, что дальше не пойду. Тогда Шастри изобразил рукой капюшон кобры и спросил, неужели мне совсем не хочется посмеяться, а на обратном пути хочется встретить кобру.

— Выбирай, — сказал он, — пора тебе стать взрослым.

Я выбрал и пошел дальше, думая, что этот случай пойдет Ямуне на пользу, а то держит меня целыми днями взаперти. Мы шли через густой лес, с холма на холм и наконец добрались до развалин какой–то деревушки. Однажды я уже приходил сюда с Ямуной за хворостом. Говорили, что по ночам здесь бывает всякое. Среди развалин высился храм, за храмом струилась река, всюду росли громадные баньяновые деревья. В два ряда тянулись разрушенные стены, основания мертвых домов заросли кактусом, там и тут валялись каменные пестики, старые горшки и кастрюли. Ямуна говорила, что в храме вниз головой висят огромные летучие мыши, а большая королевская кобра сторожит спрятанные в святилище драгоценности.

Я слышал, как журчит река. Я был счастлив. Если пойти к реке и сесть на каменные ступени, думал я, можно опустить ноги в воду. Я любил, когда рыбы щекотали мне ноги. Но Шастри подвел нас к какой–то разбитой стене. Он велел не шуметь, показал на дыру в стене и велел мне смотреть в нее. Сам он уселся около другой дыры, а остальные мальчишки, те, что были повыше ростом, украдкой глядели поверх стены.

— Смотри, — зловеще прошипел Шастри. В нескольких ярдах от нас, так, что мы видели ее со спины, сидела на каменной плите, уронив на руки голову, Ямуна. Может, она пришла сюда за хворостом, подумал я, но из страха перед Шастри не решился ее окликнуть. Скоро я устал пялиться в эту дыру и начал вспоминать наш дом в маленьком городке и грузовики, на которые мы с мамой бегали смотреть, когда они изредка проезжали по улице.

Тем временем наступил вечер, время очередных обрядов, про которые я с удовольствием забыл, с тех пор как Упадхья перестал к нам ходить. Я продолжал просить бога сделать так, чтобы меня поскорее забрали домой, и охранить от королевской кобры. Шастри прищелкнул пальцами и ткнул меня в бок.