Сантьяго Постегильо – Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря (страница 94)
Вот и Лабиен.
– Можешь встать на ноги? – задыхаясь, спросил Цезарь.
– Не знаю, – ответил Лабиен. – Не знаю… Но… ты сошел с ума: немедленно уходи… отсюда, – прохрипел он. Боль от стрелы, вонзившейся в левую лодыжку, делала его речь прерывистой.
– Замолчи и вставай, ради всех богов! – велел Цезарь, не желая спорить, поскольку дорога была каждая минута, и потянул друга за руку. – Вставай!
Он поднял его с силой, которая удивила Лабиена.
– Я не могу… идти!
– Молчи и ступай, или я убью тебя сам! – выпалил Цезарь так властно, что Лабиен прекратил спорить и неуклюже заковылял, опираясь на друга.
Цезарь одной рукой придерживал раненого, другой сжимал поднятый щит, предохранявший от стрел, которые все еще со свистом пролетали мимо них. Стрел было немного: люди Анаксагора приближались, а лучники на крепостных стенах по приказу Питтака обстреливали легионеров, прорвавшихся к тяжелым железным цепям, при помощи которых открывались и закрывались городские ворота.
Центурион первой центурии посмотрел в сторону медленно приближавшихся трибунов. Сзади уже напирали воины Анаксагора.
– Они его не получат, – пробормотал опцион, стоявший позади него.
Центурион кивнул.
– Нет, не получат, – согласился он, прежде чем проклясть богов, свою судьбу, богиню Фортуну и всех защитников Митилены.
Он был ветераном первого похода против Митридата, несколько раз участвовал в боях и повидал самых разных начальников – умных и глупых, трусливых, храбрых, быстрых в принятии решений, а также невыносимо медлительных. Он видел, как патрициев назначали трибунами только за благородное происхождение, при этом они не могли в решающую минуту вести за собой вооруженных людей, уклонялись от рукопашной и присутствия в первом ряду войска, из-за чего на его глазах погибло много товарищей. Но он никогда не видел, чтобы патрицианский трибун проявлял столько храбрости и мужества, как Гай Юлий Цезарь. Рискуя собственной жизнью, он пытался спасти другого начальника.
– Будь я проклят! – повторил центурион, затем повернулся к опциону и тем, кто возглавлял пятую и четвертую центурии. – Разбирайтесь побыстрее с цепями и начинайте запирать ворота! Я с первой центурией пойду за трибунами!
Прочим начальникам, понимавшим, насколько важно вовремя запереть ворота, чтобы фаланга Анаксагора столкнулась с легионом Лукулла, двигавшимся от берега, эти приказы показались правильными. Кроме того, и опционы с деканами, и рядовые легионеры были восхищены мужеством старших начальников и сочли правильным, что центурион первым идет на подмогу, стремясь хотя бы дать им надежду.
– Вперед, будь я проклят! – воскликнул центурион.
Сатрап видел, как двое трибунов чуть ли не ползком пробираются к воротам. Неплохо было бы забрать их с собой в город, обезглавить на глазах у жителей Митилены, а затем сбросить головы с вершины крепостной стены, чтобы отпугнуть Лукулла, Терма и прочих римлян.
Он улыбнулся, думая о предстоящем событии. Трибуны, конечно, редкостные смельчаки, но война есть война…
Они были уже близко, когда от ворот отделилась центурия. После этого Анаксагор позабыл о трибунах, хотя было ясно, что эта центурия идет им на выручку. Главным было другое: ворота, похоже, оказались в руках римлян, а не Питтака: если легионеры их закроют, митиленцы останутся снаружи и… Он оглянулся назад: войска Лукулла и Терма в боевом порядке шли с берега, и их было куда больше, чем защитников Митилены. Скоро римлянам расскажут, что многие их товарищи пали в бою. И если Анаксагор что-нибудь вынес из прошлых столкновений с римскими легионами, это было знание о том, что легионеры сражаются с особой жестокостью, мстя за погибших друзей.
Улыбка исчезла с его лица.
Да, иной раз война есть война, чтоб ей пусто было.
– Иди, будь ты проклят! – кричал Цезарь.
– Я не могу! Ради всех богов, оставь меня!.. – отвечал Лабиен, но жалобы были тщетными: Цезарь тащил его все дальше и дальше, ни на секунду не впадая в уныние.
Они продвигались, но медленно, люди Анаксагора вот-вот должны были настигнуть их… Вдруг, откуда ни возьмись, появилась первая центурия, которая встала между передними рядами войска сатрапа и трибунами.
– Рубите, рубите! – завыл центурион.
Цезарь глазам своим не верил. Казалось, его легионеров внезапно охватили ярость и воодушевление, настолько сильные, что стало возможно все. Двое солдат приблизились к Цезарю.
– Мы отведем трибуна, – сказали они, затем взвалили на себя Лабиена и поволокли его к городским воротам.
Передав раненого друга легионерам, Цезарь встал рядом с центурионом. Держа наготове меч и прикрываясь щитом Лабиена, он влился в боевой порядок первой центурии, которая снова выстроилась черепахой. На этот раз черепаха оказалась небольшой – половину солдат уже убили. Цезарь вступил в сражение, как простой рядовой. Яростно, решительно, напористо. Это было нетрудно. Стоило всего лишь представить, что воины Анаксагора – пусть они этого не знали – были не чем иным, как длинной карающей дланью проклятого Суллы.
Тем не менее в разгар кровавого безумия Цезарь четко обозначил цель боя и приказал упорядоченно отступить к главным воротам, которые все еще были открыты.
– Быстрее, центурион, или мы останемся снаружи, – бросил Цезарь.
Тот кивнул.
– Отступайте быстрее! – крикнул он легионерам первой центурии.
Стрелы свистели вокруг них, вонзались в землю, но они были уже у ворот, которые закрывались – медленно, очень медленно. Дело в том, что другие центурионы выполняли полученные приказы: заняв подступы к цепям, вращавшим два больших деревянных колеса, легионеры принялись закрывать тяжелые железные створки, которые преграждали доступ в Митилену.
Питтак беспомощно наблюдал за тем, как закрываются ворота: у него не осталось солдат, так как все они отправились с Анаксагором, а лучникам не хватало стрел.
Он ничего не мог сделать.
Только быть немым свидетелем бедствия.
Все было потеряно.
Или нет?
Он посмотрел по сторонам. С ним было около трехсот лучников.
Посмотрел вниз: в город вошли чуть более двухсот врагов – копья Анаксагора и стрелы лучников уничтожили половину римских воинов. Что ж, в целом силы сравнялись.
Питтак повернул голову и медленно потянулся. Он собирался спуститься. За ним последуют его лучники, чтобы сразиться в ближнем бою, отбить огромные воротные колеса с намотанными на них цепями и настежь открыть створки.
– Бросайте щиты и бегите к воротам, во имя Юпитера! – крикнул Цезарь, увидев, как вражеские лучники покидают крепостные стены.
Легионеры первой центурии мужественно сдержали первый натиск Анаксагора. Греки ждали пополнения, чтобы вновь двинуться на врага.
Римляне воспользовались их медлительностью и спешно отступили к воротам, которые закрывались по приказу Цезаря, медленно, но неумолимо.
С помощью двух легионеров Лабиен оказался за стенами; вслед за ним потянулись оставшиеся в живых пришедшие ему на помощь солдаты первой центурии, включая центуриона. Наконец, когда зазора едва хватало, чтобы протиснуться между двумя гигантскими железными створками, скрипевшими под собственным колоссальным весом, в стремительно сужавшееся отверстие проскользнул Гай Юлий Цезарь. Следом за ним проскочили трое солдат Анаксагора, бросившиеся в погоню за римлянами. Четвертый оказался зажат между створками медленно закрывавшихся ворот. Послышался хруст костей. Тело несчастного лопнуло. Казалось, все его существо вырвалось из тонкой кожуры, и ливень крови оросил пространство близ ворот. Стоя посреди красного дождя, Цезарь поднял свой меч и бросился на вражеских воинов, только что вошедших в город. К нему присоединились легионеры первой центурии – те, кто не был убит. В мгновение ока солдаты Анаксагора были пронзены с обеих сторон – удары пришлись в грудь и шею – и упали замертво.
Ворота продолжали закрываться, но голова солдата, зажатая между двумя металлическими створками, не давала довести дело до конца. Цезарь обратился к людям, стоявшим у колес запорного устройства.
– Налегайте, налегайте! – крикнул он.
Они вращали колеса до тех пор, пока голова не взорвалась, раздавленная двумя железными створками; до Цезаря вновь долетели брызги крови. И вот наконец раздался громкий, оглушительный лязг, чудовищный металлический грохот, возвестивший всем, что ворота Митилены заперты.
Анаксагор и его войско, две с половиной тысячи хорошо вооруженных воинов, остались за воротами города, а с моря, держа безупречный строй, к ним приближались более восьми тысяч легионеров: целый легион и сверх того – несколько вексилляций, которых доставил флот проквестора.
Лукулл и Терм покинули трирему и сошли на берег.
Несмотря на то что они творили всяческие происки и козни, оба были отличными военачальниками. Цезарь и Лабиен не дали осуществить изначальный замысел, но вышло даже лучше: им удалось не только воспрепятствовать возвращению войск Анаксагора в город, но также полностью захватить митиленские ворота и закрыть их, оставив врага снаружи.
– Если они овладели воротами и препятствуют их открытию, победа в наших руках, – сказал Минуций Терм.
– Действительно, – подтвердил Луций Лициний Лукулл.
В его голосе сквозило удивление и даже некоторое восхищение Юлием Цезарем, который давно должен был умереть, но в то утро на Лесбосе превратился в живую легенду. Лесбос – место достаточно отдаленное, новости из Рима шли неделями. Неделями. Лукулл нахмурился.