Сантьяго Постегильо – Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря (страница 92)
Он посмотрел назад, на море: римские моряки налегали на весла, но корабли еле двигались, и до берега оставалось еще далеко. Более чем достаточно времени, чтобы устроить безупречную бойню. Спешка на войне ни к чему: убивать нужно продуманно и не спеша. Неторопливое движение войск в решающую минуту приводит врага в замешательство. У неприятеля есть время осознать неизбежность своего поражения и смерти, что нередко толкает его к бегству. А когда враг бежит, все оказывается еще проще. Потому Анаксагор не торопил своих людей. Он даже не приказал им двинуться вперед.
Всему свое время.
Он выжидал.
Пока не понял, что Феофан нетерпеливо смотрит на него. Этот никчемный человек, ничего не смысливший в войне, умел лишь одно – писать письма и заключать договоры с проигравшими. Его нетерпение придавало Анаксагору еще большую уверенность. Уж он-то знал, как воевать.
Он сквозь зубы сосчитал от десяти до одного, чтобы начать в нужное мгновение: Δέκα, ἐννέα, ὀκτώ, ἑπτά, ἕξ, πέντε, τέτταρες, τρεῖς, δύο, εἵς…[79] И после завершения отсчета крикнул:
– Бросайте пилумы, живо!
На глазах Цезаря небо потемнело. Облако из более чем тысячи копий застило солнечный свет. Это должно было посеять панику среди римлян.
Пилумы свистели в воздухе, неумолимо устремляясь к цели.
Стук при столкновении с римскими щитами, временами пронзаемыми насквозь, громовым эхом отдавался в ушах молодого трибуна.
Он слышал вопли легионеров, державших щиты над головой: железный дождь насквозь проходил через их руки.
– А-а-а-а!
Крики неслись со всех сторон.
Цезарю повезло: его щит остался цел. Он был на передовой, как и его дядя в битве при Аквах Секстиевых, чтобы показать солдатам пример, но враги, желая действовать наверняка, осыпали копьями срединную часть римского строя: это увеличило бы число убитых и раненых. Раненых было бы больше, чем убитых, но в любом случае потери оказались бы неисчислимыми. Так и случилось – но ни один квадрат не распался, мертвые и тяжелораненые оставались в середине «черепахи». Их было много. Слишком много. Легионер, стоявший рядом с Цезарем, внезапно выронил щит. Копье сломало ему руку, и он больше не мог обороняться.
– Прости, трибун, – пробормотал солдат, глотая слезы от боли.
– Ничего, – пробормотал Цезарь. – Вот-вот начнется рукопашная. Держи…
Он собирался сказать, что щит надо держать вплотную к телу, защищаясь от врага, но тут заметил, что копье раскололось, крепко засев в щите и сделав его бесполезным.
На мгновение у Цезаря остановилось сердце.
Это был миг откровения.
Цезарь впился глазами в сломанное копье: это был римский пилум. Только пилум ломался так: древко отскакивало, а железное острие оставалось в щите, делая его непригодным в бою…
Он быстро огляделся и заметил, что все щиты у его легионеров утыканы наконечниками пилумов, десятками, сотнями наконечников. Их собственное метательное оружие ранило или убивало их же самих. Где солдаты Анаксагора раздобыли пилумы? В римском лагере? Но… неужели Лукулл и Терм оставили в лагере груды копий, не погрузив их на корабли? Больше вопросов он не задавал. В кипении битвы разум работал быстрее. Цезарь стремительно сопоставил события и обстоятельства, и все встало на свои места: Лукулл был правой рукой Суллы на Востоке, а Сулла всегда желал смерти Цезаря, который осмелился перечить ему, отказавшись развестись с Корнелией и жениться на какой-нибудь матроне из окружения самого Суллы. А Сулла никогда никого не прощал. Публичное прощение было лишь видимостью. Он все еще ненавидел Цезаря. Ненавидел и боялся, потому что Цезарь был племянником известно кого. Он вспомнил слова дяди Мария: «Мои враги – это и твои враги, и они простят тебе все, кроме одного: Сулла никогда не простит тебе того, что ты мой племянник, а Долабелла, его правая рука, его кровожадная собака – тем более. Прости, но тебе придется с этим жить. И постараться уцелеть».
Цезарь ясно, отчетливо видел, что все это подстроено ради его погибели. Диктатор не пожалел даже шести римских центурий.
Митиленцы продвигались вперед.
Цезарь выглянул из «черепахи», оглушенный криками раненых, и устремил взгляд в сторону моря. Корабли еще не достигли берега. Они запаздывали. Лукулл винил бы во всем ветер и морские течения, но проквестор был опытным моряком. Он не мог совершить такую грубую ошибку, если только не сделал этого нарочно. Все было рассчитано. Увидев пилумы, оставленные в лагере для облегчения резни, которую Анаксагор неосознанно устроил по желанию Суллы, Цезарь убедился в этом окончательно.
Вражеская фаланга продолжала наступать.
Цезарь размышлял. У него было три возможности. Первая – поспешно отступить в лес. Он мог бы спрятаться там, трусливо, вопреки полученному приказу – не позволять Анаксагору вернуться в город. Его ждал бы по меньшей мере
Можно было поступить и по-другому: неукоснительно выполнять приказы проквестора, стараясь простоять как можно дольше, чтобы задержать Анаксагора на подступах к городским воротам и дать время прибыть основным силам во главе с Лукуллом и Термом, которые все еще не достигли берега. Это было бы самоубийством для Цезаря и его уцелевших легионеров. Он подсчитал, что из четырехсот восьмидесяти солдат, принявших на себя смертельный шквал копий, две трети остались целыми и невредимыми. Итак, это тоже не лучший выход: все они погибнут, а из-за медлительности Лукулла город не будет взят. Анаксагор войдет в Митилену, запрет ворота и спасет свое войско.
Фаланга приближалась.
Пора было действовать.
Но до того принять решение; главное – принять решение.
– Готовьте пилумы! – завыл Цезарь.
Легионеры приготовились метать копья.
Враги были рядом. Совсем близко.
– Вперед! Мечите! За Юпитера! – приказал Цезарь.
Даже некоторые раненые, собрав последние силы, метнули во врага свои пилумы.
Фаланга несла потери.
Все более ощутимые.
А врагов как будто не становилось меньше.
Цезарь видел, как Анаксагор спешно перестраивает свои ряды, закрывая бреши, образовавшиеся после гибели воинов, а затем возобновляет наступление.
Корабли Лукулла шли на веслах, но со стороны казалось, будто они застыли на месте.
Цезарь сглотнул слюну и продолжил размышлять.
У него было три выхода. Три. Не только бегство в лес или упорное сражение на поле боя.
Да, имелся и третий. Но если он не станет действовать согласно замыслу Лукулла, все решат, что он трус, проклятый трус…
Внезапно вспомнились слова Мария, необычный совет, который дядя дал ему в тот день в таверне на берегу Тибра, когда рассказывал им с Лабиеном о битве при Аквах Секстиевых. Эти слова отпечатались в глубине его сердца так, словно были высечены в камне: «Не важно, что тебя оскорбляют. Ты можешь притворяться трусом и не быть им, можешь притворяться бестолковым и не быть им. Важно одно: окончательная победа. Пусть тебя называют трусом. Не вступай в бой, пока не будешь уверен в победе. Впоследствии будут помнить только одно: кто победил. Все, что было раньше, стирается из памяти. Запомни, мальчик, и больше не лезь в драку, если не можешь победить».
Враги приближались. Их было в пять раз больше.
– Это бессмысленно, – процедил Цезарь сквозь зубы.
Солдаты Анаксагора их уничтожат.
Да, был третий выход.
– В город, за мной! – завопил Цезарь, указывая, к удивлению легионеров, на стены Митилены.
Анаксагор видел, как шесть римских центурий развернулись и начали отступать… Но не к лесу, из которого вышли, а в сторону города. Сперва он улыбнулся: вот оно, бегство, на которое он рассчитывал. Теперь все будет еще проще. Однако… почему они бегут к городу, к его стенам, где полно лучников? Самое разумное – бежать назад в лес и попытаться скрыться там до прибытия римских войск. Хотя, по расчетам Анаксагора, римские корабли запаздывали так сильно, что у него было время войти в лес, окружить центурии и перебить всех легионеров, а затем вернуться под защиту стен. В любом случае бегство ускорило бы гибель римлян.
Он наблюдал за отступлением противника и хмурился. И вдруг понял. Это было не бегством, а полноценным нападением. Надежда на успех была невелика, но все-таки она имелась, а стоять неподвижно, ожидая натиска его фаланги, равнялось самоубийству. Как воин, он не мог не восхититься сообразительностью того, кто начальствовал над этими шестью центуриями.
– Они сошли с ума, – пробормотал Феофан. – Лучники перебьют их всех до единого. Они лишь упрощают нам задачу.
Но Анаксагор покачал головой.
– Тот, кто отдал приказ отступать к городу, вовсе не безумец, – возразил он. – Мы оставили в городе лучников, но вывели всех солдат. Если они прорвутся к воротам, у нас будет неприятность, а если Питтаку придется их закрывать – еще одна. Нет, римлянин, возглавляющий центурии, отнюдь не безумец. – Он обратился к своим воинам: – Ускорьте шаг!
Анаксагор знал, что теперь у них остается не так много времени.
Питтак мрачно, но хладнокровно наблюдал за движениями фаланги Анаксагора и шести римских центурий. Он видел, как вражеский флот достиг берега. Было понятно, что все это – хитрость, призванная выманить митиленские войска за пределы города. Но в целом положение выглядело сносным: римских легионеров было слишком мало, чтобы помешать возвращению воинов Анаксагора в Митилену. Сатрап оказался прав, выведя из города целое войско, способное отразить натиск притаившихся в засаде римлян. Скоро он их разгромит и вернется в город, а оказавшись внутри, запрет ворота: римляне останутся ни с чем, потеряв при этом несколько сотен человек. Глупо вести войну вот так. Но… что они задумали? Улепетывают всем скопом. Еще бы! Этого и следовало ожидать после жестокого града копий, брошенных людьми Анаксагора. Теперь они бежали, держа строй, направляясь прямиком… к открытым воротам Митилены!