Сантьяго Постегильо – Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря (страница 89)
Но Цезарь молчал и не двигался.
Лабиен понял, в каком он состоянии.
– Я тоже боюсь, – тихо признался он. – Для меня это тоже первая битва. Ты же знаешь. Но пора действовать, друг мой. Нам предстоит испытание. Нас учили сражаться. Это наш удел. Не только сражения, но и они тоже.
Гай Юлий Цезарь молчал, охваченный паникой.
Тит Лабиен не знал, что сказать. Он подумывал о том, чтобы возглавить эти шесть центурий и подождать, пока начавшаяся битва не увлечет его друга. Но именно Цезарь должен был вести людей в бой как военный трибун. А он по-прежнему не мог шевельнуться.
Лабиену пришла в голову спасительная мысль. Он приблизился к Цезарю вплотную и шепнул ему на ухо четыре слова:
– Ты – племянник Гая Мария.
Но даже это, похоже, не сработало: племянник Мария по-прежнему был неподвижен, как статуя, и вместе с Цезарем застыла… вся мировая история.
LXX
Глаза Рима
На закате Гней Корнелий Долабелла прибыл в Путеолы к Луцию Корнелию Сулле. Несмотря на то что он добирался от Остии до местной гавани по морю, а не по суше, путь показался ему тяжелым и утомительным. Как и его покровитель, он любил роскошь и удобства, но поездка был необходима: Сулла вызвал его к себе в Путеолы – добрый знак. Это могло означать только одно: власть. Официально решения принимал Сенат, но все знали, что судьбы Рима вершились на вилле, где уединился Сулла, сославшись на здоровье. На самом деле это был хитроумный ход, позволивший ему укрыться от интриг перенаселенного и трудноуправляемого Рима. Всю власть Сулла передал обновленному Сенату, отменив принятые популярами законы, которые расширяли полномочия других учреждений и лиц – народного собрания, плебейских трибунов. После преобразований всем распоряжался Сенат. Даже сам Сулла в итоге отказался от своей диктатуры, положив конец чрезвычайному положению. Однако, не будучи диктатором, он пристально следил за действиями Сената.
Путеолы – нечто среднее между роскошной виллой и крепостью – было гораздо проще защитить от беспорядков, чем вечно бурлящий, многолюдный Рим. Виллу Суллы, его оплот, охраняли бывалые легионеры, которых бывший диктатор бросил сначала на Митридата, а затем, во время гражданской войны, на Мария. Крошечный городок был полон солдат, и по пути порта до виллы Долабелла пять раз предъявлял письмо с подписью Суллы на сторожевых постах, преграждавших путь к жилищу самого могущественного человека в Римской республике.
Наконец Долабелла добрался до места.
Он миновал громадные деревянные ворота в стене, окружавшей виллу. Полсотни кипарисов тянулись в небо по обе стороны от шедшей в гору извилистой дороги, которая вела к обширной террасе с видом на залив. С террасы открывалось великолепное зрелище: порт Путеол, дома, храмы и большой военный лагерь, где размещалась основная часть войск, верных Сулле. Добраться до него самого в случае беспорядков было бы крайне сложно, если вообще возможно. Бывший диктатор проявил немалую прозорливость, выбрав уединенное место в прибрежном городке, где у него имелся небольшой флот из трирем, всегда готовых к отплытию в какой-нибудь далекий уголок Внутреннего моря, дабы Сулла мог набраться сил, вернуться и возвратить себе власть. Совсем недавно один из консулов, Эмилий Лепид, взбунтовался и перешел на сторону популяров, выступая за принятие законов, противоречащих установлениям Суллы. С подачи Лепида плебсу бесплатно раздавали хлеб, на родину возвращались изгнанники, распределялись земли, некогда взятые в казну и переданные ветеранам, а некоторым популярам полностью возвращали их имущество.
– Минуту, – сказал сопровождавший его раб.
Ожидая, Долабелла вспоминал недавнее прошлое. Его покровитель проявил большую предусмотрительность: руководя событиями из Путеол, Сулла добился того, что сначала Лутаций Катулл, а за ним Гней Помпей разгромили войска, которые мятежный консул Лепид собрал в Италии. Лепид бежал на Сицилию и был убит, а его соратник, подобно многим другим популярам в те годы, отправился искать убежища в Испанию, где Серторий, бывший приближенный Мария, все еще удерживал большую часть земель, на которых вспыхнуло восстание против Рима, несмотря на попытки Метелла покончить с ним.
Долабелла размышлял. Сулла наблюдал за всеми этими потрясениями отсюда, из своего спокойного и безопасного убежища.
– Сюда, славнейший муж. – В зал вошел атриенсий гигантской виллы, из которой управлялся весь римский мир.
Долабелла прошел через несколько комнат, богато украшенных фресками со всевозможными сельскими, охотничьими и любовными сценами, пересек два атриума с портиками и широким имплювием в середине и наконец достиг прихожей, что вела в главный атриум. Двери были заперты.
– Славнейший муж должен подождать здесь, хозяин выйдет к нему. Вот вода и вино, мой господин.
Сенатор Долабелла остался в одиночестве. Он подошел к столу, где стояли кувшины, и налил себе немного вина, разбавив его водой. Как только раб удалился, двери закрылись. Никакие шорохи или шаги не заглушали звуков, разносившихся по воздуху. Долабелла услышал сухие щелчки, после каждого раздавался крик боли. Кого-то наказывали. Он сразу узнал этот звук, поскольку сам частенько приказывал подолгу пороть рабов плетью, если те, как ему казалось, выполняли свои обязанности недостаточно тщательно.
Снова щелчки.
Сухие, четкие удары кожаной плети по человеческому телу. И новые крики. На этот раз другие, не те, что прежде. Пороли нескольких рабов. Или нет. Это были женщины. Пороли рабынь. Женщин-рабынь. В этих ударах и криках была своя последовательность: некий ритм, определенная упорядоченность.
Внезапно двери атриума распахнулись. Появился Луций Корнелий Сулла, облаченный в нарядную пурпурную мантию. Двери за ним закрылись, но бывший диктатор повернулся и сказал несколько слов, обращаясь к тем, кто остался внутри.
– Дождитесь моего возвращения, прежде чем продолжить порку, Валерия, – сказал он. – Я не хочу пропустить ни единого стона моих рабынь.
– Все, что пожелаешь, любовь моя, – послышался из-за двери чувственный женский голос, томно растягивавший слова, скорее всего под действием вина. Или опиума? У Суллы могло случиться все, что угодно.
– Долабелла! – воскликнул Сулла, поворачиваясь к другу. – Спасибо, спасибо, спасибо, что добрался до меня. Знаю, что это сопряжено с огромными неудобствами, но здесь в тысячу раз безопаснее, чем в Риме. Я не погибну, подобно многим, в потасовке возле Форума, развязанной заговорщиками и злопыхателями. Предоставлю это другим, тем, кто ошибочно доверяет сенаторам.
Он расхохотался во все горло. Несмотря на свои шестьдесят лет и большой живот, он по-прежнему двигался бодро и казался кем угодно, только не человеком, готовым хоть немного ослабить туго натянутые вожжи единовластия.
– Всегда приятно увидеть Суллу, даже если для этого приходится плыть по морю или все время наталкиваться на стражников. Я привез тебе письма из Рима.
Долабелла протянул ему связку сложенных и запечатанных папирусов.
– Что-нибудь от Лукулла? Вести с Востока? – спросил Сулла с неподдельным любопытством.
– Нет, оттуда нет известий. – Долабелла сник; он не любил разочаровывать своего покровителя. – Письма от Катулла и Помпея. Они покончили с восстанием Лепида.
– Знаю, знаю. Оба отличились, особенно Помпей, – заметил Сулла. – Ясно, что среди прочих Помпей – восходящая звезда. Он сделает все возможное, чтобы мои законы как можно дольше оставались в силе и наши привилегии сохранялись. Теперь единственное, что меня заботит, – новости от Лукулла, с Востока, – сказал диктатор, в чьем голосе прозвучала едва уловимая нотка раздражения. – Положи письма вон на тот стол, где стоят кувшины, и как следует поговори со мной.
Долабелла послушался и положил послания на стол. Сулла взял его под руку и повел в угол комнаты, желая, по всей видимости, чтобы беседа была как можно более доверительной.
– Я дал Лукуллу весьма щекотливое поручение и со дня на день жду от него весточки. Лукулл никогда меня не подводил. Как и ты. На Востоке ведется крупная игра. С Митридатом мы до сих пор не разобрались. Мятеж Цинны и других популяров, давних сторонников Мария, вынудил меня заключить мир с проклятым понтийским царем, которого следовало бы уничтожить. Это вопрос, который до сих пор не решен: Лукулл, или ты, или кто-нибудь другой должны сделать это в ближайшее время. Вот почему я хочу иметь своих людей во всех провинциях этой части света. Я хочу, чтобы ты отвечал за Македонию. Понимаешь? Я знаю, что Македония далеко, но именно там ты сейчас нужен. Разобраться с Востоком, затем с восстанием Сертория и беглыми популярами в Испании, если старик Метелл не в состоянии сам расправиться с этими мерзавцами. Таков мой замысел. Но сейчас я сосредоточен на Азии и Лукулле, а посему желаю, чтобы ты обосновался в Македонии, у него в тылу. Что ты об этом думаешь, друг мой?
Долабелла знал, что, даже если слова Суллы звучат как вопрос или предложение, они всегда означают приказ. Имея дело с бывшим диктатором, можно было только подчиняться и через это обогащаться. Или противиться его замыслам, но это вело к гибели, причем, как правило, скорой.
– Я поеду туда, куда Сулла сочтет нужным меня отправить.
– Хорошо, очень хорошо! Хвала Юпитеру, друг мой. Мне это нравится, – сказал Сулла, похлопав его по спине. – О делах мы поговорили. А теперь расслабимся. Хочу, чтобы ты проследовал в главный атриум и насладился вместе со мной. Я времени зря не теряю: открыл для себя новые удовольствия.