Сантьяго Постегильо – Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря (страница 88)

– Гонцы из Рима, – объявил Минуций Терм.

– Вижу, – согласился Лукулл. – Пусть поднимутся на борт и пройдут в мою каюту. А пока идите прочь от Лесбоса.

Анаксагор расхаживал по римскому лагерю с видом победителя.

Опытный воин, он знал, что в глазах подчиненных всегда обязан выглядеть бдительным и храбрым вождем. Сатрапа не волновало неожиданное отплытие римлян. Это могло означать только одно: его владыка, царь Митридат, напал на врага где-то в другом месте, и тот собирает войска, разбросанные по всему Востоку; а вероятнее, всемогущий понтийский царь вынудил римлян снова уйти из Азии, как несколько лет назад, когда он договорился с Суллой.

Сатрап мрачно огляделся. Самое время заняться добычей. Из-за поспешного бегства римляне едва успели собраться и лагерь попросту бросили. Всюду виднелись всевозможные предметы: кузнечные молоты и клещи, кухонная утварь, несколько мечей и кинжалов – но никакого золота или серебра. Это расстроило Анаксагора. Зато солдаты обнаружили ряды мешков с пшеницей, которые, несомненно, пришлись бы очень кстати – за время осады у митиленцев истощились запасы съестного.

– Они нашли что-то еще, – сообщил Феофан, указывая на воинов, столпившихся чуть поодаль.

Анаксагор не отпускал от себя Феофана, поскольку догадывался, что тот склоняется на сторону римлян, и боялся оставить город на его попечение: тот запросто мог запереть ворота, оставив снаружи войска, верные Митридату. Несмотря на свое честолюбие, Питтак хранил верность понтийскому царю и позаботился бы о том, чтобы ничего подобного не случилось, – предатель имел бы дело не с ним, а с самими Митридатом, объятым гневом.

– Пойдем взглянем, – предложил Анаксагор.

Окруженный стражниками, он направился туда, где что-то привлекло внимание его подчиненных.

– Вот-вот явится посыльный, – заметил Минуций Терм. – Он уже поднимается на корабль.

– Отлично, – кивнул Лукулл, но, словно уловив в словах пропретора неуверенность, способную расстроить его замыслы, тут же задал вопрос: – Ты оставил в лагере копья, как я велел?

– Да, более полутора тысяч готовых к использованию копий, – подтвердил Терм.

– Хорошо.

Лукулл устроился в большом кресле с подушками в ожидании посыльного. Как раз в эту минуту вошел опцион.

– Вести из Рима, проквестор, – объявил он.

– Пусть войдет, – приказал Лукулл и обратился к Минуцию Терму: – Оставь меня с ним наедине.

Приказ задел начальническую гордость пропретора, но, помня о том, что перед ним закадычный друг Суллы, он по-военному отдал честь, прижав кулак к груди, готовый убраться восвояси. Он уже двинулся к двери, когда проквестор дал еще одно указание:

– И пусть флот поворачивает. Пришло время начать возвращение на Лесбос. Иначе, как ты сам заметил, воины могут подумать, что мы покинули товарищей, а нам это не с руки.

Терм повернулся к проквестору, кивнул и вышел из каюты. На выходе он столкнулся с посыльным, сжимавшим свернутый в трубку, запечатанный воском папирус. Но следовало выполнять распоряжение, и Терм шагнул на ступеньку лестницы, что вела на палубу.

– Пора? – спросил Лабиен.

– Рано, – ответил Цезарь. – Пока мы не увидим паруса наших кораблей, которые возвращаются на Лесбос.

Лабиен решил, что это разумно.

Впереди, однако, виднелась ровная, ничем не прерываемая линия горизонта.

– Это что, копья? – недоверчиво спросил Феофан, глядя на загадочные трофеи, найденные людьми Анаксагора.

– Целая гора, мой господин, – сообщил один из солдат. – Около тысячи, а может, и больше.

– Странно, – пробормотал Феофан. – Зачем оставлять столько копий? Потерянные мечи, оброненные кинжалы – чего только не случается в спешке! Но гора брошенных копий меня удивляет.

– И они хороши, – добавил Анаксагор, поднимая один из пилумов, будто хотел взвесить его или понять, как ловчее ухватиться за рукоятку, и метнуть оружие в воображаемого врага. – Отличные римские копья!

Феофан растерянно заморгал. Его делом были история и чтение книг, а не война.

– Римские копья созданы для того, чтобы вонзаться во вражеские щиты: либо убивают, либо ранят, либо выводят из строя защитное вооружение. Извлечь их из щита крайне непросто.

У Анаксагора находка не вызвала подозрений. На войне случается всякое, и брошенные копья – отнюдь не самое необычное.

– Возьмите их, – приказал он своим людям.

Луций Лициний Лукулл прочитал письмо, доставленное из Рима.

Затем еще раз.

– Во имя Юпитера! – воскликнул он сквозь зубы и тут же обратился к посыльному: – Когда?

– Месяц назад, проквестор.

– Хорошо. Не выходи из каюты и ни с кем не разговаривай. Здесь есть вода и немного еды. Ты все понял?

– Так точно, проквестор.

Посыльного, казалось, не удивило поведение начальника. Учитывая то, что произошло в Риме – точнее, к югу от Рима, – он считал это естественным.

– Это все меняет, – пробормотал Луций Лициний Лукулл, медленно вставая и направляясь к двери. – Все, – повторил он, поднимаясь на палубу.

LXIX

Страх Цезаря

– Вижу первые паруса, – тихо сказал Лабиен и выразительно взглянул на друга.

– Да, – ответил Цезарь. – Скоро они будут здесь, хотя я бы предпочел выждать еще немного.

Лабиен посмотрел в сторону покинутого лагеря.

– Но митиленские солдаты вот-вот вернутся в город, – заметил он.

Оба пристально рассматривали вражеское войско. По приблизительным подсчетам, в нем было две, может быть, две с половиной тысячи солдат. Значит, превосходство противника будет намного большим, нежели ожидалось.

– Вышли всем скопом, – сказал Цезарь, облекая в слова их общие мысли.

– Они осторожны, – заметил Лабиен.

– Этот Анаксагор знает, что делает, – продолжал Цезарь, – и мне это не нравится. Чует ловушку. Жаль, что наши корабли все еще далеко, но ты прав: если мы не нападем сейчас, расчеты проквестора пойдут прахом. А нас с тобой будут судить за своеволие и за невыполнение приказов.

Они знали имя митиленского вождя благодаря тому, что римляне вели с Анаксагором переговоры о сдаче города. Этого так и не случилось, и больше они ничего не слышали о сатрапе. Теперь Цезарь отметил про себя, что им противостоит столь же хитрый, а главное, благоразумный воин, как его дядя Марий.

– Значит, выходим? – снова спросил Лабиен.

Гай Юлий Цезарь провел тыльной стороной левой руки по лбу.

Он вспотел.

Боялся ли он?

Да, боялся.

Но это не нарушало четкий ход его мыслей.

То, что им предстояло, не напоминало ни потешную битву на Марсовом поле, ни упражнения в военном лагере.

Это была война. Настоящая. Без правил и ограничений.

Цезарю впервые в жизни предстояло участвовать в бою.

Ему был двадцать один год.

Лабиен давал указания шести центурионам когорты, а он все еще не мог двинуться с места, неподвижный, застывший.

Он сглотнул слюну. Сципион впервые сражался в возрасте семнадцати лет. И спас собственного отца. А он трясется от страха в ожидании битвы.

Нет, видимо, он не создан для ратных подвигов.

Его судьба – Римский форум, слова, речи, базилики, где отправляют правосудие.

Если, конечно, ему суждено пережить это утро.

– Люди готовы, – объявил Лабиен, становясь рядом с ним.