Сантьяго Постегильо – Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря (страница 86)
– Мы снова встретились, трибун, – бросил ему Лукулл.
– Да, проквестор.
И Лукулл заговорил, сначала глядя в пол, затем на Минуция и наконец на Цезаря и Лабиена. Подробно рассказав о том, как решено взять Митилену, он объяснил, что требуется от вызванных в палатку трибунов.
Минуций морщил лоб и время от времени прихлебывал из кубка, не перебивая проквестора. Цезарь и Лабиен слушали стоя и обменивались удивленными взглядами, но также ни разу не перебили проквестора.
– Есть вопросы? – спросил Лукулл, закончив свою речь.
Минуций воззрился на дно пустого кубка, Лабиен отрицательно покачал головой, но Цезарь осмелился высказать кое-какие сомнения:
– Видимо, проквестор поручает трибуну Лабиену и мне выполнить самую рискованную часть замысла.
– А также самую ответственную, – улыбнулся Лукулл.
– Верно, проквестор, – признал Цезарь, – но я бы предпочел сделать это… в одиночку.
Лукулла не удивило высказывание молодого трибуна. Раз этот представитель семьи Юлиев осмелился перечить самому Сулле, он не станет молчать ни в чьем присутствии, если ему что-то будет непонятно.
– Я предоставляю вам обоим возможность совершить подвиг, – возразил Лукулл. – Неужели трибун Юлий Цезарь желает славы для себя одного и отказывается поделиться ею даже с теми, кто считает себя его друзьями?
Лабиен слушал неожиданный для него спор, жадно ловя каждое слово.
– Не совсем так, проквестор, – продолжил Цезарь. – Я бы предпочел взять весь риск на себя.
– Трибун Юлий Цезарь боится? – спросил Лукулл, развязно улыбаясь.
– Прокуратор может думать обо мне все, что угодно. Я всегда выполняю приказы. – Вспомнив, как он отказался по требованию Суллы развестись с Корнелией, что послужило причиной многих бед, уточнил: – Военные приказы.
В палатке стало тихо.
– Я готов выполнить задачу, поставленную проквестором, – впервые вмешался Лабиен, – вместе с трибуном Юлием Цезарем.
– Хвала Юпитеру. – Лукулл встал и подошел к столу, чтобы налить себе еще вина. – Похоже, твой приятель по невзгодам решительнее, чем ты, Цезарь.
Тот покосился на друга.
– Я знаю, что это рискованно, – стал оправдываться Лабиен под разъяренным взглядом Цезаря, который не ожидал, что Лабиен будет настаивать на участии в этом безумии. – Но я не собираюсь оставлять тебя одного. Мы пойдем вместе.
– Не кажется ли тебе, Минуций, что трибун Лабиен более решителен и смел, чем трибун Цезарь? – произнес Лукулл, усаживаясь на кафедру с наполненным кубком; свое вино он слегка разбавил водой. – Понятное дело, замысел сопряжен с определенным риском, но Сулла через меня предлагает Гаю Юлию Цезарю полностью искупить свою вину. Выполни порученную задачу, возьми Митилену, и я отправлю хвалебный отчет о твоих военных подвигах, который прибудет в Рим, а также в Путеолы, где проживает Сулла, удалившийся от общественной жизни.
Вновь воцарилось молчание.
– Неужто Гай Юлий Цезарь в самом деле… боится? – повторил Лукулл.
Цезарь ответил не сразу, но голос его звучал твердо.
– Да, – сказал он. – Но я выполню приказы.
Цезарь и Лабиен вышли из палатки.
Два высших начальника остались наедине.
– Похоже, парень трусоват, – заметил Минуций Терм.
Луций Лициний Лукулл провел кончиками пальцев левой руки по губам, глубоко задумался и наконец ответил:
– Вряд ли. Только смельчак признается начальству, что боится схватки и рискованного поручения. Этот Юлий Цезарь кажется мне… странным.
Нахмуренный лоб проквестора говорил о том, что он и сам сомневается в приказе, отданном молодому трибуну. Но Лукулл был всем обязан Сулле. А Сулла не любил, когда его распоряжения не выполнялись досконально.
– Во имя Геркулеса! Зачем ты встрял? Это я должен искупить вину перед Суллой, а не ты, – гневался Цезарь. – Ты должен был согласиться со мной и не лезть на рожон, а остаться с основными силами, когда начнется это безумие.
Но Лабиен, не теряя самообладания, ответил с достоинством, так тщательно обдумав свои слова, что удивился даже Цезарь:
– Мне тоже нужно искупить вину перед Суллой. Я твой друг, я ношу на себе это клеймо и с ним умру. Сулле ненавистен не только ты, но и все твои близкие, которые так или иначе поддерживают тебя. Отступать поздно. Единственное, что я могу сделать, – помочь тебе оправдаться перед Суллой, перед Римом, перед Сенатом и сделать все возможное, дабы твое имя просияло в истории Рима. Тогда я тоже смогу просиять. Вместе мы добьемся больших успехов. И я уверен: когда кто-нибудь станет писать о твоих подвигах, ему придется указать имена тех, кто был с тобой рядом, и он вспомнит про меня, а имя мое будет занесено в анналы. Память обо мне не угаснет. Но сейчас мы должны сосредоточиться на Митилене и сохранении собственной жизни, чтобы вернуться в Рим и оправдать возложенные на нас надежды. Подумай о Корнелии, – может, это тебя подбодрит.
Цезарь остановился, но Лабиен продолжил шагать, исполненный решимости: возможно, он неправильно оценивал риск, но, несомненно, был вернейшим из друзей.
Почувствовав, что Цезарь отстал, Лабиен обернулся:
– Идем быстрее. Мне так хотелось выпить хотя бы один кубок вина, но проквестор не слишком гостеприимен.
Цезарь рассмеялся. Искренний смех помог ему отчасти снять напряжение, накопившееся за время нелегкой беседы.
– Пойдем, – сказал он. – Во имя Юпитера, нам обоим надо выпить.
LXVI
Смертельная опасность для Цезаря
Лициний Лукулл и Минуций Терм остались один на один в палатке проквестора.
– Любопытный образ действий, – заметил пропретор, – он поможет взять Митилену, но…
– Но что? – спросил Лукулл. – Говори, ради Юпитера. Терпеть не могу незаконченные предложения.
– Но у этого замысла есть слабое место, – осмелился сказать Минуций.
– Что еще за слабое место?
Пропретор понимал, что собеседник не успокоится, пока он не выложит все.
– Течение и ветер над островом… могут нам помешать, – рискнул заметить он. – Кораблям будет непросто совершать повороты и возвращаться с войсками, как ты задумал.
– Неужели?
Лукулл выпрямился в своем кресле с высокой спинкой.
Выражение лица и едкая насмешливость, с которой он произнес последнее слово, неожиданно навели Минуция Терма на мысль: Лукулл, опытный мореплаватель, наверняка обнаружил бы все эти сложности, подойдя со своими кораблями к Лесбосу. Проквестор знал, что морское течение и переменчивый утренний ветер могут затруднить передвижения римского флота и, следовательно, задержать его возвращение, если все пойдет так, как Лукулл объяснил молодым трибунам. Минуций Терм вытаращил глаза и застыл с открытым ртом: он осознал суть замысла и подлинную цель действий Лукулла.
– А если наш флот задержится из-за течения и ветра, молодой трибун Гай Юлий Цезарь окажется в окружении врага, солдат у него будет слишком мало для защиты, и тогда…
– Он будет уничтожен, – отрезал Лукулл и добавил: – Это то, о чем просил меня Сулла. Сулле плевать на Лесбос, Митилена ему не нужна, хотя рано или поздно нам придется ее взять. Вот его главное желание, которое должно исполниться: увидеть мертвым дерзкого юнца, бросившего ему вызов в Риме.
Минуций Терм хорошенько обдумал его слова, прежде чем заговорить:
– Но Сулла простил Цезаря.
– Ты сам хоть раз в жизни менял свое решение, Минуций?
Пропретор вздохнул, поставил бокал на стол и кивнул.
– Да, бывало, – признался он. – Но не насторожило ли Цезаря упоминание о Сулле во время разъяснения боевой задачи? Убежден, он что-то почувствовал. Он молод и не участвовал в боях, но отлично понимает, когда с ним ведут себя честно, а когда…
Минуций нашел подходящее слово, но не решился его произнести.
– Злоумышляют против него, – подытожил Лукулл. – Вещи нужно называть своими именами, хотя Сулла предпочел бы назвать это «казнью». Я был готов к тому, что упоминание о нашем прославленном вожде может насторожить Цезаря, но такова просьба Суллы. Он желает, чтобы Цезарь оказался в окружении врага и понял, что угодил в ловушку, как дитя, как глупец, хуже того, как простак, и, будучи на пороге смерти, истекая кровью, наконец-то осознал, что все это подстроил он, Луций Корнелий Сулла.
– Но, ради всех богов, разве Цезарь не мог догадаться обо всем сразу и отказаться от задачи?
– Здравая мысль, – согласился Лукулл. – Но Цезарь не может не подчиниться: изложенный мной замысел – это приказ, который я отдал, а ты одобрил, приказ его начальства. Наверняка он что-то предчувствует, но не понимает задуманного нами, поскольку уверен, что мы не станем рисковать пятьюстами легионерами только для того, чтобы устранить его. У Цезаря благородная душа, а благородный человек не понимает, что враг способен на поступок, который трудно оправдать с точки зрения нравственности, лишь для того, чтобы покончить с ним. Но для Суллы, для меня и, надеюсь, для тебя тоже цель оправдывает средства. Честно говоря, ничто не наводит меня на мысль, что этот молодой племянник Мария в будущем станет грозным врагом, но мысль о нем не дает покоя Сулле, и я не рискну препятствовать исполнению одного из самых заветных желаний Суллы. Он желает смерти Цезаря, и Цезарь завтра умрет. А теперь давай выпьем еще вина, затем прикажи легионерам быстро свернуть лагерь и начать погрузку на корабли. Пришло время послать защитникам Митилены сообщение о том, что мы, римляне, завтра на рассвете снимаем осаду. Разумеется, это не более чем притворство.