Сантьяго Постегильо – Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря (страница 58)

– На divinatio он еле ворочал языком, – мрачно заметил Помпей ко всеобщему одобрению судей.

– В-в-вы ошибались, – приговорил Метелл. – Он опозорил меня перед всем Римом. Т-т-теперь у меня е-е-есть только один выход: в-в-вернуться в Испанию и победить этого проклятого Сертория.

Чем больше он распалялся, тем меньше заикался, будто гнев помогал ему забыть о своей неспособности говорить как следует.

– Ты согласишься на отвод? – спросил Помпей.

– Конечно соглашусь, – подтвердил Метелл.

– Но если ты все решил, почему попросил на ответ два дня? – полюбопытствовал Помпей; остальные судьи пришли в замешательство.

– Я знаю, что Долабелла попросит меня о-о-остаться, и мне понадобится в-в-время, чтобы его переубедить.

– И как ты собираешься его переубеждать? – настаивал Помпей. – Долабелла сказал, что он не желает видеть председателем никого, кроме тебя. Ты единственный, кому он доверяет.

– Я д-д-думаю лишь о том, кто заменит меня.

– Может, Красс? – осмелился предложить один из судей, но Метелл покачал головой. После того как Красс тщеславно ухмыльнулся у Коллинских ворот, Долабелла его не выносил.

– Тогда кто же? – спросил один из судей.

Но Метелл молчал.

Глубоко задумавшись.

Долабелле необязательно было присутствовать в апсиде, он и так знал, о чем идет речь. Метелл наверняка сообщал судьям о том, что вернется в Испанию. Какой же пройдоха этот молодой Цезарь! Гней Корнелий Долабелла был убежден, что теряет свою главную опору в суде. Он совсем было приуныл, но тут же взял себя в руки, вонзив в юного обвинителя ненавидящий взгляд. Предчувствие, которое он испытал под конец divinatio, полностью подтвердилось. Долабелла ясно видел: Цезарь очень опасен, как и предупреждал Сулла. Его давным-давно надо было убить. Как и во многих других случаях, ему, Долабелле, придется взять на себя эту грязную работу. Когда придет время.

– Он смотрит на тебя, – шепнул Лабиен.

Цезарь поднял глаза и увидел неподвижно застывшего Долабеллу, который пристально смотрел на него своими цепкими глазами, будто желая проникнуть в его мысли.

– Думаю, ты просчитался, – продолжал Лабиен. – Твой враг – не председатель суда. Твоим единственным настоящим врагом был и остается сам Долабелла.

– Возможно, хотя сейчас меня прежде всего волнует то, кто будет новым председателем. Не исключено, что наш лютый враг Долабелла, – согласился Цезарь, не сводя глаз с обвиняемого, как он любил называть его на публике. – Долабелла – единственный, кто понимает, что я делаю.

– А что ты делаешь? – полюбопытствовал Лабиен.

– Захожу на врагов с другой стороны.

– Что-то я запутался…

– Война между популярами и оптиматами не окончена, друг мой, – объяснил Цезарь, все еще глядя на Долабеллу. – Они победили Мария, моего дядю, Цинну, моего тестя, Мария-младшего, но я все еще здесь. В Испании сопротивление возглавляет Серторий, я же возглавлю его здесь, и моим оружием будут слова. Ты видел, как распалился сегодня плебс? Теперь оптиматы боятся меня. Они должны знать, что здесь, в Риме, тоже идет война, но пока это видит только он, Долабелла. – Цезарь умолк, запрокинул голову и посмотрел на гигантский неф базилики, нависавший над ними в полутьме. – Смотри: при погашенных факелах и закрытых окнах здесь мрачно, но тень Долабеллы, сидящего в глубине и смотрящего на нас, – самая длинная и темная. Добиться обвинительного приговора против него сейчас важно как никогда. Когда-то осуждение Долабеллы было вопросом нравственности, справедливости. Теперь же его изгнание – вопрос выживания. Моего выживания. Я прозреваю свою смерть в той ненависти, с которой он смотрит на меня.

Reus

Долабелла

Обвиняемый

XLVI

Первое преступление: изнасилование

– А-а-а! – воскликнул Гней Корнелий Долабелла, вырывая руку из зубов Мирталы. Scortum![55]

Девушка воспользовалась замешательством нападавшего, вырвалась и побежала к дверям комнаты.

Долабелла, наместник Македонии, выпрямился и медленно двинулся следом за ней. Тучный и неуклюжий, он ступал с трудом. В сравнении с худенькой девушкой он казался циклопом, столь же ужасным, сколь жестоким и отвратительным.

– Scortum, – повторил Долабелла, на этот раз сквозь зубы.

Здоровой рукой он зажимал рану, из которой сочилась кровь. Укус был нанесен сознательно, с отчаянной смелостью, порожденной смертельным ужасом.

– Откройте, откройте! – кричала Миртала, колотя молочно-белыми кулачками в запертую легионерами дверь.

– Раньше я собирался всего лишь изнасиловать тебя, но теперь сделаю это со всей жестокостью, – сказал Долабелла, приближаясь.

Миртала огляделась. Она высматривала оружие или какой-нибудь предмет, который мог бы пригодиться для защиты. Или нападения.

Долабелла все понял и остановился.

– Открывайте! – приказал он.

Его повеление сбило девушку с толку.

Двери распахнулись, но через них ворвался не ветер свободы, а холодные тени вооруженных легионеров, служителей наместника.

– Взять ее! – приказал Долабелла.

Легионеры окружили девушку. Та сдернула кочергу с одной из больших жаровен, обогревавших комнату во время холодной македонской зимы.

Солдаты приближались. Миртала яростно размахивала кочергой. Легионеры окружали ее.

– Хватайте ее, но не пораньте! – распорядился Долабелла. – Я сам пущу ей кровь!

Легионер с силой обрушил свой меч на железную штуку, в которую вцепилась девушка. Миртала, умная, красивая и хитрая, была тем не менее всего лишь слабой женщиной. Кочерга вылетела из ее рук. Когда Миртала наклонилась, чтобы поднять кочергу, римские солдаты уже держали ее с обеих сторон.

– Возьмите за руки и за ноги. Упростите мне задачу, – уточнил наместник.

Легионеры поняли конечный смысл его приказа и повалили девушку на пол: двое не выпускали ее руки, двое других стали раздвигать ей ноги…

– Дайте мне пугио, – приказал Долабелла.

Еще один солдат протянул ему кинжал.

Губернатор разорвал тунику и нижнее белье Мирталы, обнажив ее до пояса. Она отчаянно отбивалась, но солдаты держали ее так крепко, что кровь едва текла по рукам и ногам, которые постепенно немели.

– Пердикка убьет тебя! – крикнула девушка, по-прежнему силясь вырваться.

– Ах да, твой жених… Я и забыл. – Долабелла обратился к одному из солдат: – Приведите-ка этого дурачка. – Затем он снова повернулся к девушке. – Если он собирается убить меня из-за тебя, пусть хорошенько полюбуется на то, как я с тобой разделаюсь.

– Будь ты проклят… – только и успела прошипеть девушка и получила оглушительную пощечину.

– Ай! – воскликнул наместник. Он ударил девушку, совсем позабыв про рану на руке. Нужно бы сходить к врачу, когда все будет позади.

Промежность девушки была обнажена, ноги широко раздвинуты.

Легионеры ввели закованного в цепи Пердикку. Увидев свою полуобнаженную невесту, молодой македонянин попытался вырваться из рук солдат. Мирталу крепко держали двое легионеров, а римский наместник стоял на коленях перед ее распростертым телом и усмехался, собираясь ее обесчестить.

Бедняга ничего не мог поделать. Опцион ударил его кулаком в низ живота: он знал, как лишить дыхания слишком буйного пленника.

Долабелла и бровью не повел. Он дождался, когда Пердикка переведет дух и сможет все видеть как следует, после чего яростно, одним махом ввел пальцы в вагину девушки. Миртала взвыла от боли. Проникновение, хоть и предсказуемое, было первым в ее жизни. И оказалось отвратительным, жестоким и крайне болезненным: истязатель неторопливо, со знанием дела разрывал ее изнутри, вводя и вынимая пальцы. Он старался изо всех сил, стремясь причинить как можно больше боли. Кровь, сочившаяся из укушенной руки, смешивалась с кровью, вытекавшей из тела обесчещенной девственницы. Долабеллу это возбуждало.

Он улегся сверху и прошептал ей на ухо:

– Сейчас я войду в тебя… на этот раз по-другому. И оставлю внутри свое семя, чтобы у тебя родился очаровательный маленький римлянин, которого ты не заслуживаешь, но которого будешь с ненавистью вынашивать в своем чреве.

Гней Корнелий Долабелла поднялся с пола и разделся. Его пенис победно торчал. Все шло как по маслу.

– Я убью тебя, я убью тебя… – завывал Пердикка, будучи вне себя от ярости, гнева и отчаяния.

Миртала закрыла глаза и стала молиться Афродите, упрашивая богиню лишить ее жизни на этом самом месте и как можно скорее.

XLVII

Второе и третье преступления: repetundis[56] и peculatus[57]

Долабелла восседал на кафедре, обложенный подушками.

– Чего надо? – спросил он вместо приветствия.

Несколько ободряющих слов, обращенных к представителям местной знати, были бы не лишними. Македонянам потребовались годы, чтобы смириться с римским игом, но в последнее время они показали себя хорошими союзниками в борьбе с варварскими племенами, угрожавшими Риму на берегах Данубия, особенно с фракийцами. А заодно помогали Сулле в его долгом и изнурительном походе против Митридата Понтийского. Да, несколько приветливых слов явно пригодились бы.

Но Долабелла чуял неприятности и знал, что самое лучшее – своевременно напасть, показать всю полноту своей власти, чтобы просителю или, что еще хуже, жалобщику приходилось взвешивать каждое произнесенное слово.

Юный Пердикка посмотрел на старого Аэропа. Последний, глава местной аристократии, был к тому же отцом Мирталы, его невесты. Юноша собрался было заговорить первым, но решил заручиться согласием соотечественника, имевшего опыт непростых переговоров с римскими властями и в любом случае стоявшего выше него.