Сантьяго Постегильо – Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря (страница 60)
Пердикка все еще хмурился. Как вовремя его будущий тесть поклялся Афродитой! Он готов был последовать его примеру, но думал не о том, как бы ловчее задеть наместника, а о том, какой все-таки замечательный отец у его нареченной.
– Клянусь Мирталой, моей невестой, для меня она – самое святое.
Долабелла несколько раз утвердительно кивнул, словно одобряя клятву. На самом деле он заранее наслаждался ударом, который собирался вот-вот нанести.
– Миртала… Ни разу не слышал этого имени, – заметил наместник с неподдельным любопытством, будто думал не о том, о чем думал на самом деле.
Молодой македонянин выпятил грудь и с достоинством принялся объяснять происхождение имени:
– Миртала – второе из четырех имен, которые мать Александра Македонского носила на протяжении жизни. Сначала ее звали Поликсеной, затем, когда она вышла замуж за Филиппа Второго, отца Александра, – Мирталой, далее – Олимпиадой и, наконец, Стратоникой.
– Ах да, – поморщился наместник, будто ему действительно была любопытна эта история. – Мать Александра… Великая македонская династия, которой вы так гордитесь, считая себя ее потомками и наследниками.
– Да, таково наше происхождение, – горделиво заявил Пердикка.
– Конечно, конечно… – примирительно заметил наместник, но вдруг голос его стал суровым и властным, он повернулся к легионерам. – Взять их!
Приказ привел в замешательство всех, и македонян, и солдат. Но в следующий миг римские солдаты подчинились, обнажили мечи и окружили растерявшихся македонян.
XLVIII
Проклятие Фессалоники
Долабелла потянулся и всхрапнул, как обожравшаяся свинья.
Затем поднялся, упираясь руками в пол.
Все это требовало усилий.
С его члена все еще стекали семя и кровь.
Он повернулся к Пердикке:
– А ведь и правда, мальчик, твоя невеста была девственницей. Да, была…
Он рассмеялся, брызгая слюной, которая попадала на обнаженное тело Мирталы, распростертой между толстыми ногами наместника, схваченной легионерами за руки и за ноги.
По кивку своего начальника солдаты отпустили девушку.
– Приведите сюда отца этой потаскухи! – приказал Долабелла.
Девушка поспешно отползла подальше от насильника и через несколько секунд свернулась клубочком в углу, у большого окна, сквозь которое в комнату вливался яркий солнечный свет.
Туда же направился Долабелла, вспотевший и утомленный любовными подвигами. Девушку держали четверо, однако он все равно утомился. Хотелось вдохнуть свежего воздуха, проникавшего через большое окно, откуда открывался вид на Фессалонику. Они находились в доме, принадлежавшем старому и знатному македонскому роду, возведенном на вершине акрополя, на окраине города, так что окно выходило на пропасть. Зато вид был великолепным.
Миртала увидела, что наместник высунулся в окно. Недолго думая, она вскочила с пола и яростно бросилась на обидчика, чтобы одним смертельным толчком столкнуть его в пустоту, даже если для этого пришлось бы самой ринуться вниз.
Легионеры отправились за Аэропом.
– Вставай и иди, старик. Наместник требует тебя.
Отец Мирталы поднялся с табурета, который ему выдали, с ужасом думая о том, что увидит. До него доносились стенания дочери и проклятия Пердикки. Не было нужды спрашивать ни о чем. Скоро он узнает о масштабах бедствия.
Он медленно встал и последовал за легионерами. Ужас ожидал его в другой комнате. Привычная жизнь закончилась для Аэропа навсегда.
Долабелла почувствовал яростный удар в спину и на миг повис над пустотой, но тут же остановил свое смертоносное скольжение к пропасти, уцепившись руками за края открытого окна.
Миртала толкала его изо всех сил. Молодая, здоровая и полная гнева, она была, однако, слишком маленькой и хрупкой, чтобы столкнуть тучного наместника в пропасть за окном.
– Стража! – завопил Долабелла.
Легионеры окружили девушку, дали ей пощечину и, швырнув на пол, оттащили в другой угол комнаты подальше от наместника, после чего принялись избивать ногами; Миртала защищалась, съежившись, прикрыв ладонями голову.
Долабелла взял себя в руки. Давненько он не видел смерти вблизи. Даже в походе против фракийцев он держался подальше от передовой. И все же на лице его змеилась едва заметная улыбка. Это было особенное утро: он чувствовал себя по-настоящему живым. Он был в ладу с самим собой. И все-таки следовало соблюдать благоразумие.
– Довольно, ради Юпитера! – сказал он легионерам, избивавшим девушку. – Прикончив ее, вы окажете ей услугу. Пусть живет себе и страдает.
Он снова рассмеялся. Он был счастлив. Да, давно он не видел смерти вблизи. Он будто бы вновь оказался в битве при Коллинских воротах, где все складывалось очень плохо для него и для Суллы, но в конце концов закончилось хорошо. Вспомнился Красс с его надменностью. Это несколько опечалило Долабеллу. Глупец полагает, что победил самнитов в одиночку, тогда как успех в том месте обеспечили отборные войска…
– Проклятие Фессалоники падет на тебя… – прошипела Миртала чуть слышно, но достаточно громко, чтобы нарушить размеренное течение мыслей наместника.
– Что ты сказала? – нахмурился он.
– Проклятие Фессалоники падет на тебя… и уничтожит! – крикнула девушка, плюясь кровью, которая сочилась из губы, разбитой сандалией легионера.
– Проклятие Фессалоники? – переспросил наместник, но тут в комнату вошел отец девушки. – Клянусь Юпитером, да это дружище Аэроп, наш хлебосольный хозяин, предводитель высокоуважаемой македонской знати. Полюбуйся, вот твоя дочь. Мы ее слегка разукрасили, к тому же она больше не девственница, но, если этот болван, твой будущий зять, женится на ней, она все равно подарит тебе внуков и обеспечит им славную жизнь, которой вы, слабаки, не заслуживаете. Конечно, жить ей придется на деньги поменьше тех, что я увезу в Рим, к тому же с маленьким римлянином во чреве и уж точно без чести. В остальном ничего страшного не случилось, не так ли? – Он подошел к старику, который не находил слов для ответа. – Но послушай… Есть еще кое-что.
Аэроп не смотрел на Долабеллу. Он видел перед собой только дочь, залитую кровью, свернувшуюся в углу.
– Старик! – крикнул Долабелла. – Может, избить заодно и тебя, чтобы ты обратил на меня внимание?
Аэроп медленно повернулся к наместнику.
– Так-то лучше, – улыбнулся тот. – Знаешь, что я сейчас сделаю?
Он умолк. Ему хотелось, чтобы собеседник нарушил молчание, о чем-нибудь спросил или просто заговорил, хотя дочь его была обесчещена, а будущего зятя держали легионеры и время от времени били кулаками в живот, чтобы он умолк и стоял навытяжку – от этих ударов у бедняги перехватывало дыхание.
– Нет, не знаю, – пробормотал Аэроп, догадываясь, что единственный способ приблизить конец истязаний – во всем подчиняться этому негодяю, который разрушил их жизнь. – Я не знаю, что сделает… наместник.
Долабелла был полностью удовлетворен при виде такой покорности.
Ему нравилось наблюдать, как предполагаемые потомки Александра Македонского ползают перед ним, забыв о чувстве собственного достоинства. Некогда его опечалило решение Суллы отправить его в этот медвежий угол, но следовало признать, что он заметно разбогател, одержал военную победу, которая, по всей вероятности, принесет ему триумф, а время от времени, как в этот день, добивался и личных побед над теми, кто считал себя могущественным, но для него был всего лишь жалкой гнилью. Все это, вместе взятое, заставляло его чувствовать себя сильнее остального мира.
– А теперь, старик, я отправлюсь в священный храм Афродиты и разграблю его подчистую: заберу все статуи и увезу в Рим, чтобы они украсили мой большой особняк в срединной части города или одну из моих роскошных загородных вилл. Прихвачу и предметы из золота или серебра, которые там хранятся, и в вашем обожаемом храме останутся лишь старые ионические колонны, на которых он держится. Вот так, старик, – повторил он, произнеся это слово презрительнее, чем прежде. – Вот что я собираюсь сделать.
Долабелла удалился.
Проходя мимо избитого Пердикки, он на мгновение замедлил шаг и прислушался.
– Почему… почему… – пробормотал юный македонянин, за что получил еще один удар в живот, от которого его стошнило.
– Отпустите его, – приказал Долабелла.
Как только солдаты отошли, Пердикка рухнул сначала на колени, затем на бок и схватился руками за живот. Он захлебывался собственной рвотой, изо всех сил раскрывая рот в поисках воздуха. К своему несчастью, он все еще слышал голос наместника, который присел на корточки рядом с ним.
– Почему я это делаю? – спросил Долабелла. Затем покачал головой, наклонился и шепнул Пердикке на ухо: – Все это я делаю, потому что могу. Понимаешь? Потому что могу.
Гней Корнелий Долабелла, римский наместник, встал и обратился к солдатам:
– Уходим.
В доме царило полнейшее отчаяние.
Аэроп увидел, что Пердикка все еще задыхается; он не стал бросаться к дочери, а вместо этого побежал к зятю и усадил его, чтобы тот отдышался. Он принял решение. Одно из важнейших решений, которые человек принимает в жизни. Одно из тех, о которых потом можно жалеть вечно.
– Спа… сибо, – сказал Пердикка, увидев рядом с собой будущего тестя.
Миртала воспользовалась кратким мгновением, снова подкралась к распахнутому окну, вскарабкалась на подоконник, повернулась к возлюбленному, бросила на него прощальный взгляд и воскликнула: