Сантьяго Постегильо – Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря (страница 27)

Гай Марий умолк. Ему нужно было перевести дух, но он горел, пламенел, он говорил от сердца, от души…

– На это вы возразите, – продолжал он, – «Зачем воевать за город, который нас не любит?» И я вам отвечу! Неправда, что Рим вас не любит! Это Сенат не доверяет вам, это patres conscripti в большинстве своем презирают вас! Особенно те, кто называет себя оптиматами, как будто они – лучшие из лучших! Но в Риме остались ваши жены и дети, с которыми, как и с вами, тоже никто не считается! И ваших жен и детей тевтоны будут бесчестить наравне с женами и детьми богачей и знати, как тысячу раз уверяли нас сами тевтоны, презирая нас за то, что мы не покидаем лагерь на Родане! Но я не доверяю… я совершенно не доверяю новому войску, которое собираются набрать сенаторы! Это опять будет вялая, неуклюжая толпа, которой недостает мужества, ярости и выдержки, необходимых для того, чтобы защитить город, остановить и уничтожить дикарей, которые сейчас наступают на нас, а завтра, в случае нашей неудачи, беспрепятственно двинутся на Рим, к вашим женам и детям!

Марий вспотел. Он старался говорить как можно громче, чтобы его услышали все солдаты в этом гигантском естественном театре на склоне холма.

Встревоженный близостью врага Серторий, для которого смысл речи был уже очевиден, снова шепнул ему на ухо:

– Тевтоны перешли реку и поднимаются по склону холма, славнейший муж.

Марий снова кивнул.

– Пусть мне поправят панцирь, – сказал он. – Ремни плохо затянуты.

Серторий сделал знак, один из колонов подошел к главноначальствующему и подтянул шнурки с обратной стороны панциря, чтобы нагрудник плотнее прилегал к телу и не сместился во время боя.

В этот миг Серторий понял: консул вышел на передовую не только для того, чтобы произнести речь, которая больше не казалась трибуну безумием: он видел сверкающие глаза легионеров, воодушевленных словами полководца.

– Доложи, когда они будут в тысяче шагов, – добавил Гай Марий, не глядя на трибуна и обращаясь к солдатам.

Он сделал пару шагов, оказавшись еще ближе к легионерам, обвел взглядом передовые когорты, находившиеся под его началом: и тех, кто был ближе к нему, и тех, кто стоял дальше, на склоне холма. Марий в последний раз перед битвой обратился к солдатам:

– Готовы ли вы сражаться за жен и детей, за братьев и сестер, за тысячи таких же простых людей, как вы, населяющих улицы Рима, за всех тех, кого Сенат презирает, за всех женщин и детей, за ваших друзей, которые действительно в вас верят, на вас надеются? Готовы ли вы сражаться за меня, своего начальника, который дал вам оружие, обучил ратному делу и предоставляет эту единственную возможность? Готовы ли вы сражаться не только для того, чтобы победить варваров, но и для того, чтобы изменить историю Рима? Готовы ли вы доказать, что легионы, собранные из простых римлян, сильнее, могущественнее и тверже любого другого войска? Готовы ли вы биться за то, чтобы быть причастными к славной победе? Отвечайте, ибо я готов сражаться с вами плечо к плечу в передних рядах! Я готов сражаться вместе с вами, умереть вместе с вами и победить вместе с вами! Но готовы ли вы? Во имя богов, отвечайте!

Последнее слово консул проревел из всех сил. Его возглас не мог остаться без ответа.

– Да, мы готовы! Да, готовы! Мы готовы! – вскричали несколько легионеров из передних рядов. Вскоре к ним присоединились солдаты остальных когорт, и все голоса слились в оглушительном тридцатитысячном крике, который разнесся над равниной и достиг ушей тевтонов.

Этот вопль навсегда изменил историю Рима.

XXII

Memoria in memoria

Заключительная битва

Царь Тевтобод не шел в первых рядах своего огромного войска. Он вместе со всеми продвигался к холму, но его окружали солдаты. Как бы то ни было, он тоже отчетливо слышал вопли легионеров.

Окружавшие царя военачальники были поражены яростью, звучавшей в этих возгласах. Тевтобод уловил на их лицах тень сомнения.

– Нас вдвое больше, – сказал он, – и мы уже несколько раз побеждали врагов. Все их ничтожные силенки ушли в этот крик…

Он рассмеялся. В ответ по рядам прокатился громовой хохот, к которому присоединились сначала советники, а затем и все воины. Смех пошел тевтонам на пользу, потому что на долю секунды их всерьез встревожил вой легионеров.

Смех, наполненный нескончаемым презрением, достиг ушей римских легионеров. Они онемели, будто их окатили ледяной водой, возвращая к действительности после оцепенения, вызванного речами консула.

Но Гай Марий уже все сказал. Его люди были достаточно взбешены, чтобы их пыл не погас от вражеского хохота. И все же он хотел произнести несколько последних слов…

– Они в тысяче шагов, – шепнул Серторий.

– Хорошо, – тихо ответил консул и, еще больше повысив свой зычный голос, так что он загремел по всему склону, снова обратился к легионерам: – Да, они смеются над вами, как много лет делали римские сенаторы, но настал день, когда вы пресечете любые издевательства, любые насмешки над собой! Сегодня – день вашего появления на свет, день рождения новых римских легионов! Сегодня ваш день! За ваших жен и детей! За ваших друзей и за народ Рима! Во имя богов! – Он обнажил меч и поднял его, направив в небо. – За вас! За вас! Смерть или победа! Смерть или победа!

И легионы взвыли в ответ:

– Смерть или победа! Смерть или победа!

Наконец консул повернулся и взглянул на тевтонов, тяжело поднимавшихся по склону холма: медлительных, но возбужденных, готовых завершить эту битву еще до того, как солнце достигнет вершины в своем путешествии по небу. Марий обратился к доверенному трибуну:

– Если тевтоны окружат меня, всех нас и не будет ни малейшей возможности спастись, убей меня. Понял? Вонзи в меня меч, умертви меня. Римский консул погибает в бою, его нельзя взять в плен. Истинный консул никогда не будет пленником. Ты понял меня, трибун?

Серторий кивнул, удивляясь настойчивости Гая Мария.

– Да, я понял, славнейший муж, – подтвердил он, – если мы попадем в окружение, я помогу консулу в его devotio.

Devotio означало самоубийство римского полководца в случае поражения; трибун понял, чего от него хотят.

– Ладно, будь что будет: пора идти навстречу проклятым тевтонам, – отозвался Марий.

Он давно не участвовал в сражении самолично. Да, он бился в Африке, но сейчас его мысли устремились к славным временам юности: Марий вспомнил, как сражался под началом Сципиона Эмилиана во время осады Нуманции.

– Все будет, как в Иберии, – пробормотал он. – Великое сражение, великая слава.

Гай Марий молодцеватым шагом обошел передовые когорты.

– Не двигайтесь, еще рано! – кричал он, и центурионы повторяли его приказы.

– Они в шестистах шагах, славнейший муж, – доложил Серторий, не отстававший от консула ни на шаг: он смотрел то на тевтонское полчище, то на римские когорты.

– Пусть еще приблизятся. Чем ближе они подойдут, тем круче будет склон, тем тяжелее им придется в бою, а нам гораздо удобнее биться, когда мы сверху.

Серторий кивнул, но в его ушах отдавалось лихорадочное биение сердца. Никогда раньше он не видел такой огромной толпы варваров, неудержимо наступающей на римский лагерь.

– Да, славнейший муж, – согласился трибун и тут же добавил: – Они на расстоянии пятисот пятидесяти шагов.

– Приготовьте копья! – прогрохотал консул.

Легионеры подняли копья.

– Пятьсот шагов, славнейший муж.

– Да, я консул и сенатор вопреки желанию мерзавцев-оптиматов, и нет надобности напоминать мне об этом каждую минуту. Докладывай только о количестве шагов. Ты отлично считаешь. И видишь лучше, чем я.

Серторий хотел было ответить, но промолчал и только кивнул.

Тевтоны издавали гортанные крики, словно демоны из преисподней, желая напугать неприятеля. И у них получалось.

– Четыреста шагов, – сказал трибун.

Гай Марий повернулся к передним когортам.

– Не начинайте без моего знака! Тот, кто метнет копье раньше времени, будет иметь дело лично со мной после битвы! – Помолчав, он добавил сквозь зубы: – Если мы останемся живы.

– Триста шагов.

Марий снова повернулся к тевтонам, которые упорно двигались по склону, неумолимо приближаясь к римским легионам.

– Двести шагов!

Серторию пришлось кричать во все горло, чтобы перекрыть вой врага, который подобрался уже совсем близко, готовясь протаранить римские построения:

– Сто пятьдесят шагов! – Он отер пот с подбородка.

Гай Марий поднял руки.

Все должно было произойти очень быстро, почти внезапно – но, как он предвидел, чем ближе подберутся варвары, тем больше их падет. При этом следовало все рассчитать, чтобы легионеры могли прочно закрепиться на месте, загородившись щитами и противостоя напору приближающихся врагов…

– Сто шагов, славнейший муж! – воскликнул Серторий; уважительное именование вырвалось у него само собой. Он будто умолял консула поскорее отдать приказ.

Гай Марий опустил обе руки одновременно[21].

Тысячи легионеров метнули копья. Темное облако из железа и дерева заполонило небо.

Фью, фью, фью-у-у…

Подобно граду во время сильнейшей бури, римские копья обрушились на первые ряды неприятеля. Десятки тевтонов сразу же были убиты, сотни ранены. На мгновение это ослабило их натиск. Они были всего в тридцати шагах. Краткое смятение германцев при виде шквала копий давало легионерам время загородиться щитами, прежде чем враг навалится на них.