Сандро Веронези – Командир (страница 8)
Электрический патефон «
14. Степович
В то время как командир учится курить «с другой стороны», а из громкоговорителей второй раз звучит гимн, я замечаю в небе самолет. Я вижу его раньше всех, он – крошечный в затянутом серыми облаками небе, это могло быть и темное пятно в моем глазу, или же муха, или же истребитель RAF в трех километрах от нас, и я, еще толком сам ничего не зная, первым делом кричу: «Командир!» и показываю ему вверху, за его спиной, точку, ближе к корме, ближе к Гибралтару, ближе к Европе, «Командир!».
Это действительно истребитель RAF на высоте три километра.
Необычайное зрелище войны на море – увидеть, как стайка пацанов, сражающихся мокрыми полотенцами, в мгновение ока становится убойной силой. Как правило, при появлении самолета на подводной лодке происходит следующее: звучит сирена быстрого погружения, и за сорок пять секунд, захронометрированных командиром на последних учениях,
Раздается приказ: «Занять огневые позиции!» Муларджа вмиг оказывается у первого орудия, к другому подбегает старший канонир Чеи, к пулеметам несутся Пома и Чеккини, скачкáми по узкому и скользкому настилу. Они парни резвые, но, клянусь, задержись один из них, я бы занял его место за пулеметом. Из орудия я бы рискнул пульнуть по кораблю, но по самолету, с их безошибочной точностью, вряд ли; а из пулемета могу, особенно из тех, которыми вооружен «Каппеллини», я из них стрелял и показал неплохие результаты. Я спросил у командира, разрешит ли он мне разок стрельнуть, спросил по-венециански, потому что ему нравится, когда говорят на его диалекте, а я диалекты изучал в университете: фриульский, фельтринский, венецианский, падуанский, вичентинский, веронский, веронский низинный, полезанский. «Comandante, me faeo sparàr na volta ai inglesi coea mitràlia?» А он отвечает: «Bon!»[17]
С самолета раздается пулеметная очередь, но она, скорее, похожа на чих – самолет высоко, он безвреден и отвечать ему – значило бы разбазаривать свинец. Ясно, что этому самолету не хочется сражаться; ясно, что пилот его думает о прежних утехах, о рассветах и белых деревенских дорогах, и стреляет только, чтобы обозначиться, чтобы лодка свалила, и дело с концом. «Господин капитан, обстрелял итальянцев из пулемета – паф-паф-паф – и они быстренько скрылись, леший их побери». На этом бы и закончилось, не будь сей раз сим разом – мы должны остаться на поверхности и стать стаей хищников, жаждущих британской крови, но этого англичанин еще не понял.
Лéзен д’Астóн, начальник канониров, твердым взглядом смотрит с командиром в небо, прищуривая светлые глаза: он самый молодой офицер на борту, моложе меня на год, маркиз из Фландрского дома и патриот до мозга костей, он назначен к нам небесами. Не слышно ни звука, все замерли, «Каппеллини» – это мимикрирующий в сером море монстр, а истребитель все приближается, тоже бесшумно, поскольку летит с подветренной стороны – западные ветры Атлантики,
И, наконец, начинается стрельба. Англичанин идет на крутое пикирование и меняет угол полета, чтобы цель вырисовывалась перед ним четко, но его встречает шквал свинца из пулеметов и орудий, он делает вираж и улепетывает. Разворачивается, он явно не собирается сегодня умереть, а наши ожесточились и пускают вслед ему пулеметные очереди, хотя пули не достигают цели: наши стрелки – эквилибристы, стоящие на голой поверхности лодки, без возможности зацепиться хоть за что-то ногой. Особенно с таким, как сегодня, морем это все равно, что ходить по канату.
Тут откуда ни возьмись появляется еще один самолет, и его пилот настроен воинственно: мы еще не успели его увидеть (как всегда, он зашел с подветренной стороны, без малейшего шума), а он уже пикирует, не уходит в вираж, достигнув расстояния выстрела, а продолжает спускаться прямо на нас; мы видим, как он увеличивается, обдает нас огнем пулеметной очереди, мы даже видим его разгоряченную голову, где в наглухо закрытой коробочке хранится память о его бурной и, может, несчастливой жизни, которая для него ничего больше не значит, судя по тому, как он бросается на наши стволы. На этот раз ему повезло, он пустил по «Каппеллини» несколько очередей, мы все бросились на настил, канониры дали промашку, пулеметчики тоже сплоховали, он чудесным образом взлетает, а его более счастливый напарник на недостижимой высоте продолжает шуметь. И что немаловажно: Муларджа ранен. В голову, но, наверное, царапина, иначе его бы уже не было, но он припал к своему орудию и продолжает стрелять, а когда кровь заливает ему глаза, он отирает ее со лба, как пот, взмахом ладони, и обтирает руку о штаны. Когда второй истребитель возвращается, ведя пулеметный огонь, Муларджа ставит на нем точку выстрелом, точным, как взмах сабли: истребитель описал вираж, двигатели вспыхнули, потянулся черный хвост дыма, нарастает громкий рокот, он устремляется на нас – ой-ой-ой – он падает на нас – ой-ой-ой – видимо, этот придурок-пилот вбил себе в голову рухнуть прямо на нас, чтобы умереть за компанию. Он малость ошибся и падает в воду в нескольких метрах от нас, в языках пламени и фонтанах воды, оглушающих нас великолепием своей красоты: той красоты, которая известна только моряку, тому, кто гибнет в морской пучине – серой, белой или голубой, – когда исход сражения решен, и кто-то гибнет, а кто-то выживает. Эту красоту знают только те, кто знает войну,
Другой истребитель сбрасывает бомбы, но там сидит пилот, которому не хочется умереть, поэтому бомбы падают на большом от нас расстоянии. Муларджа, как герой с залитым кровью лицом, пару раз его отпугивает, тот улетает, а тут из рубки выходит Даликани и кричит, что Скьясси, радист, перехватил его разговор с базой: у англичанина закончились бомбы и горючее на исходе, он возвращается назад. Он не хотел сегодня умереть и не умрет.
Командир срочно требует сигнальщика Барлетту с лампой и диктует ему сообщение для передачи пилоту, который улепетывает от пулеметных очередей: «ДА ЗДРАВСТВУЮТ КЛЕЦКИ». Потом приказывает прекратить огонь, и в океане наступает затишье, как тут снова с подветренной стороны появляется англичанин и, кажется, будто пикирует на нас, но это всего лишь для того, чтобы ответить на наше сообщение миганием своих удаляющихся фар. Барлетта расшифровывает ответ: «ПРИЯТНОГО АПЕТИТА». С одним «П» уточняет он. Истребитель уходит в вираж и возвращается жив-здоров на базу. От другого самолета не осталось ни следа, языки огня на воде погасли, дым развеялся, и даже не всплыл ни один обломок, как будто его и вовсе не было.
На «Каппеллини» раздается победный клич.
15. Маркон
Наконец «Каппеллини» смог погрузиться.
Последние десять часов были повторением того, что значит воевать на подводной лодке для тех, кто это забыл, и большой неожиданностью для тех, кто этого не знал: кругом опасности, сверху, снизу, в море, в небе, внутри лодки, снаружи, механизмы портятся, кислорода не хватает. Смерть: моторист Стумпо, отдавший свою жизнь, чтобы мы спаслись. Кровь: канонир Муларджа, раненный в голову тем британским жуком; не сказать, что царапина, скорее приличная рана, крови потерял много. Я промыл ее сразу, как только затихло; кровищи – лужа.
Сейчас мы на глубине пятьдесят метров, спокойно движемся к месту назначения по курсу юго-запад, гидрофоны молчат, можно перевести дух. Тодаро лично занимается раной канонира Муларджи, он зашивает ему лоб иголкой и ниткой. Муларджа достойно мычит. Вокруг них, на корме, собрался весь личный состав, тишина гробовая. Многие парни делают вид, будто наблюдают, но на самом деле отводят глаза и рассматривают манометры, латунные ручки, таблички, прикованные к дверям с надписями: СМАЗКА И СЖ. ВОЗДУХ П. № 1. ПРОДУВ И СЖ. ВОЗДУХ П. № 1.
Я тоже читаю таблички. Для меня слишком сильное зрелище – командир, зашивающий лоб Муларджи. Между двумя манометрами моторного масла вижу крупную головку чеснока.
Не отводят глаза только его товарищи, канониры: Чеи, Пома, Бастино, Фратернале, Бурсич и Боно. И все.