Сандро Веронези – Командир (страница 10)

«В порядке изменения предыдущего приказа, легальным для всех радиосообщений после 12 октября остается летнее время».

Эта мысль родилась у меня: использовать кампиданский сардинский для переговоров с «Бетасомом»: третья моя заслуга с начала нашего плавания. Первой была та, что я научил командира курить «a fogu aintru». Вторая – сбил английский истребитель, за что командир меня наградил. Третья – предложил разговаривать на сардинском, чтобы англичане ничего не поняли из наших разговоров с французской базой. До сих пор всё идут служебные сообщения, не имеющие большого значения, но ведь тут никогда не знаешь: а поскольку радистом на «Адмирале де Грассе» работает мой земляк Мýллири, хотя мы с ним не односельчане, я из Нурри, а он из Мандаса, близлежащей деревни, короче, я сказал командиру, обращаясь к нему на «вы», хотя он мне разрешил обращаться к нему на «ты», но я не осмеливаюсь: «Почему бы вам не предложить командованию держать связь с Мýллири на кампиданском? Это надежнее любой шифровки». Командир счел эту мысль замечательной, и с тех пор как мы в Атлантике, мы получаем служебные сообщения от Мýллири, зашифрованные на нашем языке, и я их перевожу для офицеров «Каппеллини». Отец будет мной гордиться. Он, пехотинец из «Бригады Сассари», потерявший ногу на плоскогорье Азиаго и награжденный бронзовой медалью «За воинскую отвагу», был недоволен моим призывом во флот, но когда он узнает, что я отличился на «Каппеллини» под командованием капитана Тодаро, будет мной гордиться.

Включаю микрофон и спрашиваю, всё ли на сегодня: «Grassia, Mùlliri. Non c’est atru? Passu»[27].

И вдруг неожиданно не всё: «Eja. Eja. C’est un avvisu erribbau immòi immòi. Anti singialàu unu bastimentu stranu meda in fundu a unu stragàssu militari ingresu in sa sutt’eozona de bardàna numeru unu andendu concas a nord-sud. Passu».

Я взволнован, поскольку понимаю, что это означает, выключаю микрофон и перевожу:

«Был обнаружен неопознанный корабль, за которым на отдалении следует британский военный конвой в зоне засады «Номер Один», по курсу север-юг».

Все воспряли духом, потому что зона «Номер Один» – наша. Этого сообщения мы ждали со дня выхода в Атлантику. Командир говорит: «Курс север-юг означает, что он плывет во Фритаун».

В громкоговорителе снова трещит голос Мýллири по-итальянски: «Муларджа, ты еще здесь? Прием».

Я отвечаю ему по-сардински: «Chei o Mùlliri, naramì. Passu»[28].

Но Мýллири продолжает на простом итальянском, как нас учили в Академии: «У меня сообщение для командира Тодаро. Командир, вы меня слышите? Прием».

Мы обмерли: Мýллири забыл сардинский? Командир берет у меня микрофон: «Я слушаю. Прием».

Словно заметив наше замешательство, Мýллири пускается в объяснения: «Я говорю по-итальянски, господин командир, потому что это личное сообщение. От лица моего кузена Эфизио Карéдду, электрика, которого вы оставили на берегу в Специи. Через три дня после вашего отплытия у него обнаружился перитонит. Срочно прооперировали. Не оставь вы его на земле, глядишь, уже бы помер».

Мы все смотрим на командира, который с трудом выдерживает наши взгляды. Мýллири продолжает: «Каредду просил передать вам свою благодарность, он и вся его семья кланяются вам, включая, с вашего позволения, и меня».

Командиру все труднее сохранять лицо сфинкса. Однако ему удается, и все, что он делает в конце концов – это шмыгает носом.

19. Тодаро

Знаешь, Рина, наш бортовой татуировщик, канонир Бастино, нарисовал на стене своей каюты огромного мага Баку. С металлическим торсом. Говорят, что копия я.

Меня тут прозывают магом Баку. Я не сержусь, напротив, смеюсь, тут шутка дорогого стоит. Но я и в самом деле вижу, что будет. Вижу, когда приблизится враг, и жду его появления с пушками наготове.

Еще вижу, что умру на войне. Ну хорошо, будь неладен тот грек, предсказавший мне судьбу, я умру. Но только во сне. Живым меня не возьмут.

20. Моранди

Умей я в людях видеть так же, как вижу в море, я был бы магом, как командир. Но в людях я ничего не могу разглядеть: я каждый раз открываю от изумления рот, когда налицо человеческая подлость, ложь, нечистая совесть. А в море я вижу все, даже в такую тьму и ненастье, как сегодняшней ночью.

Сегодня я увидел нашу добычу. Пусть это будет удача, счастливый случай, но тот корабль, который мы ищем, сегодня увидел я. Меня оставили на вахте вместо того, чтобы сменить, глаза закрываются сами, в помощники дали Сирагузу, он из Минео, юг Сицилии, и когда говорит, ничего не понятно, поэтому с ним даже не потрепаться. Старший помощник Маркон сказал мне на своем венецианском диалекте, тоже непонятном, но смысл был такой: «Ты его увидишь, Моранди. У тебя глаз-алмаз». Его замечание ободрило меня больше, чем восемь часов полноценного сна.

Вопрос даже не в глазе, ведь мы наблюдаем за морем не просто глазами, а через бинокль: это вопрос умения видеть в море. Дома я с берега видел рыб и ловил их руками, видел рыбацкие шлюпки, попавшие в шторм, и вытаскивал их на берег. Видел тонущих людей и бросался им на помощь. Есть люди, которые могут видеть на большом расстоянии животных, в горах, например, где я ничего ровным счетом не вижу: «Смотри, там горный козел!» – «Где?» – «Рядом с тем гребнем». – «Каким гребнем?» – «Который над откосом». – «Каким откосом?» – «Который справа за потоком…» Но в море я вижу все. Понятно, что для этого я должен сам находиться в море, слышать его рокот, чувствовать запах, там должны быть волны и брызги, которые все заливают, и многие их терпеть не могут, а мне в самый раз. Поэтому корабль, который мы ищем, сегодня ночью увидел я один.

Я выдержал время, чтобы доложить командиру, – он то показывался, то исчезал с зыбкой линии горизонта, иллюзий нам хватало за последнее время, но этот не был иллюзией. Я рассчитывал увидеть флаг, то есть флаг я видел, но хотелось увидеть, чей он, но мы были слишком далеко, самое малое пять километров, никто бы не сумел разглядеть. Но мне надо было доложить по полной и про корабль, и про флаг. Я рисковал, потому что с минуты на минуту его с таким же успехом мог увидеть Сирагуза, поэтому, когда судно оказалось на гребне волны, расширилось поле обзора и силуэт его вырисовался четче, я решился: «Вижу пароход на 11 часах слева от нас! Расстояние пять километров!»

«Каппеллини» мигом проснулся: моряки бросились на корму, свист, крики, и в течение двух минут, или того меньше, возле меня на центральном посту возник командир. Босиком, в рубашке на металлическом торсе, в семейных трусах и штормовке, через бойницу всматривается в даль. «Одиннадцать часов, командир, – уточняю я. – Видите? Торговое судно».

«Черт побери, да!» – отвечает он и продолжает смотреть. «Молодец, Моранди!» А Сирагуза сзади грызет ногти.

Я знаю, поймав корабль на глаз, командир сейчас изучает подробности: мачта, неразличимый флаг, пушка на шканцах в кормовой части, все огни погашены… Тогда я начинаю перечислять то, что он видит, как будто я там уже побывал: «Свет погашен. Это грузовой корабль, водоизмещение восемь-десять тонн, на корме пушка».

Но командир продолжает молчать, может, не видит пушку, ее нелегко увидеть, потом вдруг спрашивает: «А конвой?»

Я отвечаю: «Конвой не виден».

Ночь сегодня пасмурная, мутная. Капитан продолжает всматриваться. «Непонятно, чей флаг», – говорит он.

«Непонятно», – повторяю я. Командиру известно, что если не знаю я, то и никто не знает. Но зато есть корабль, его мы нашли.

На этом мой вклад заканчивается. Я ведь всего лишь гардемарин. Он – командир. И вся прелесть быть командиром начинается для него сейчас. «В любом случае, – говорит он, – корабль вооружен, плывет с погашенными огнями в зоне военных действий. Я его потоплю».

21. Маркон

15 октября 1940 года

23 часа 15 минут

«Занять огневые позиции!»

«Каппеллини» содрогается от оглушительного крика, этой минуты мы ожидали все. Немногим известно, что происходит, а именно, что Моранди засек корабль и Тодаро решился его атаковать. Большая часть этих ребят живут в своих клетушках за переборками в трюме и ничего, кроме манометров, тросов, маховиков и вентиляционных люков, больше не видят. Их болтает, швыряет, заносит и днем, и ночью, сливающихся в одну бесконечную тьму. Они выплеснулись в этом крике и сейчас заняты исполнением приказов, которые отдает командир и передает старший механик Бурсич.

«Полный вперед, курс десять градусов по правому борту!» – и «Каппеллини» набирает скорость. «Скорректировать курс на пять градусов по правому борту», чтобы стать малозаметной целью. «Nemìgo… no eo savémo gnanca se «l xé el nemìgo. Niàltri sperém, ma no xé che sémo sèrti»[29].

Дизельные моторы заработали на полную мощность. Их мерное урчание при нормальном ходе сейчас превращается в рев. Тодаро подает знак гидроакустику Миннити. Тот вслушивается в свой инструмент через наушники и докладывает: «Мы приближаемся».

«Расстояние?»

«Две тысячи пятьсот метров».

Тодаро направляется к боевой рубке. Я знаю, что у него на уме, я его знаю, но все равно для верности спрашиваю: «Мы погрузимся и пустим торпеды, Сальватор?»

Тодаро уже держится за поручень лесенки: «Нет».

Кто бы сомневался! Командир Тодаро – непримиримый противник торпед.

«Ste suposte no e trova mai el cùeo, – говорит он на диалекте, чтобы поняли только я и Степович. – Stemo su. Sté pronti coi canóni»[30].