Сандро Веронези – Колибри (страница 33)
В конце января, когда родителям предоставили небольшую передышку от химиотерапии, Джакомо вдруг собрался и улетел в Америку. Правда, он никогда не утверждал, что останется, пока будет нужен, а занятия в университете и множество других дел требовали присутствия, и всё же этот отъезд показался всем внезапным и даже несколько нарочитым: молчал-молчал, потом раз – и улетел. Возможно, именно поэтому семья восприняла его отсутствие как невосполнимую потерю – впрочем, такое случалось и раньше, поскольку Джакомо всегда имел склонность уезжать внезапно, и всякий раз эта потеря виделась невосполнимой. Но не успел Марко расстроиться, как буквально на следующий день на него снизошла нежданная благодать – письмо от Луизы. Почти четыре года молчания – и вот она ни с того ни с сего шлёт ему престранный рассказ об ацтекском поверье, согласно которому наивысшей наградой погибшим в бою было перевоплощение в колибри. Впрочем, в начале письма Луиза упоминала, что соскучилась, а в конце извинялась за то, что, по её словам, «натворила дел». Всю ночь Марко думал, что бы это, особенно последняя фраза, могло значить, но наутро решил, что с Луизой бессмысленно гадать, выдумывать, ломать голову: с Луизой нужно было просто пустить всё на самотёк – а там либо точка, как сам он, по правде сказать, уже несколько лет считал, либо, если всё-таки не точка, то будь что будет. И потому ответил ей длинным, откровенным, полным страсти письмом, ни на секунду не вспомнив о боли, которую Луиза причинила ему четыре года назад, когда вдруг разом отменила планы, построенные всего несколькими неделями раньше – о да, ещё как построенные: ночью на пляже в Ренайоне, когда водная гладь мерцала отблесками фонарей с рыбацких лодок, а где-то над Ливорно рвались фейерверки, – начать жить вместе, большой семьёй, и, бросив ему в лицо загадочные обвинения в авторитарности и нарушении границ, от которых за милю несло бреднями психоаналитика, исчезла где-то в Париже, и больше не пыталась искать, писать ему, а в августе, приезжая в Болгери, три года подряд едва кивала, а на четвёртый, последний год, не приехала вовсе, ни на неделю, ни на день. Нет, ни о чём таком Марко не вспоминал, он не гадал, не ломал голову, не строил баррикад, а просто в который раз (третий? четвёртый?) пустил всё на самотёк и принялся писать ей о безумной жизни, которую вёл, о любви, которая его переполняла, о скорби, о силе и усталости, о приезде Джакомо, его присутствии рядом, таком непривычном и в то же время таком знакомом, и о пустоте, которую почувствовал после его отъезда, тоже непривычной и тоже знакомой, писать о том, что родители будто соревнуются, кто умрёт первым, и о том, что в последнее время они поменялись ролями, перетасовав привычки, словно карты в колоде, и о бесконечной душевной нежности, которую всё это породило. А в конце признался, что по-прежнему любит её, совсем как раньше. Луиза ответила немедленно, и письмо её было не менее страстным: она писала, что тоже любит его, хотя и думала, что всё испортила, и счастлива, что это не так, да, она тоже любит его, и ей жаль родителей, но она так восхищается тем, что он для них делает, она ведь и сама два года назад через это прошла, когда уходил её отец, хотя, конечно, уехать вдвоём было полнейшим безумием, и так далее. С тех пор они снова стали писать друг другу, как делали на протяжении доброй половины своих жизней, писать перьевой ручкой, облизывая конверты и марки, чтобы лучше схватывался клей, писать старомодные письма, полные признаний в любви, мечтаний, рассказов о детях и даже планов на будущее, хотя приобретённый в этой области опыт и советовал обоим относиться к подобным планам с осторожностью. Выходит, волшебному миру невероятной любви Марко и Луизы суждено было сиять только в разлуке.
Первой, в начале мая, всего за несколько дней до своего семьдесят пятого дня рождения, умерла Летиция. Покорность обстоятельствам, овладевшая ею с тех пор, как она заболела, дала Джакомо время примчаться из Америки, чтобы вместе с Марко и старой Иваной, которая приковыляла из своего Кастаньето Кардуччи и оставалась с «синьорой» до самого конца, физически присутствовать в палате в тот торжественный миг, когда булькающие лёгкие матери испустили последний вздох. Пробо с ними не было: в этот момент он, вцепившись, словно орангутанг, в ходунки и захлёбываясь ругательствами, нарезал под бдительным взглядом сиделки круги по дому. Гнев, которого он на протяжении всей своей жизни не только ни разу не проявлял, но, вероятно, даже и не чувствовал, в этот кульминационный момент смены ролей между ним и женой оказался единственной силой, способной сохранить Пробо жизнь.
Похороны Летиции состоялись в день её рождения. Луиза, приехавшая по такому случаю из Парижа, рассказала братьям, что в традициях еврейского мистического течения, каббалы, смерть незадолго до дня рождения, как это случилось с Иовом, типична и для
Джакомо уехал на следующий день после похорон, спрятав в чемодане мешочек с горстью праха матери. Судьбу урны и всего прочего он предоставил решать Марко. Стыковочный в Шарлотт ждал его в Париже, так что летел он тем же рейсом, что и Луиза. Проводив их в аэропорт, Марко долго смотрел, как они уходят вместе, брат и любовь всей его жизни, и только после того, как они помахали издалека и Джакомо что-то ей сказал, а она, покачав головой, от души рассмеялась, только тогда он вдруг понял, что сияющий мир, окружавший Луизу, когда она была с ним, – сотканный из тех же воспоминаний, того же света, той же близости – окружал её и когда она была с Джакомо. Следя за ними взглядом, Марко в возрасте сорока пяти лет, всего через три дня после смерти матери, впервые в жизни почувствовал укол ревности к брату: ревности не к тому, что происходило сейчас или в прошлом, а к тому, что могло произойти – поскольку впервые, четверть века спустя после того момента, когда должен был это заметить, вдруг осознал, что замени судьба одного брата Карреру рядом с Луизой на другого, результат остался бы прежним. Всё яркое, сияющее, что было в ней и что, как ему казалось, видел он один, явилось прямиком из далёкого лета его юности на диком взморье, когда он влюбился в неё, смотрел, как она загорает, носится по пляжу, ныряет – но всё это, вдруг понял он, в тот же самый момент наблюдал и Джакомо. Марко не отдавал себе отчёта, всегда ли дело обстояло именно так, и тем не менее потрясение оказалось очень сильным.
Уход за Пробо тоже остался на Марко: болезнь сожрала старика уже практически целиком, и теперь только гнев заставлял его цепляться за жизнь. Отупевший от обезболивающих, измученный тем, что Летиция всё-таки обошла его на повороте, старик не знал покоя ни днём, ни ночью. Для Марко это время стало предпоследней остановкой на Крестном пути, той, куда все мы – и больные, и те, кто о них заботится, – забредаем в надежде, что конец уже близок. Пробо же, что ни день, заплетающимся от морфия языком требовал лишь одного – увезти его: забери меня, отвези туда, ты же обещал, мне это очень нужно, понимаешь? Однако стоило Марко попытаться прозондировать почву относительно возможности, скажем так, немного ускорить процесс, как его коллега, доктор Каппелли, приставленный местной санитарной службой делать инъекции обезболивающих, притворялся глухим, повторяя лишь, что не может предсказать, сколько Пробо осталось. Впрочем, будучи врачом, Марко знал: может. И после очередного мучительного приступа боли, обещал, сукин ты сын, увези меня, ну же – он, кстати, ничего такого не обещал, кроме как не дать отцу умереть в больнице, – решил сделать всё сам. Эта была последняя остановка, по праву принадлежащая либо немногим избранным, либо столь же немногим несчастным (разница между которыми всегда кажется довольно сомнительной): избавить мир – из жалости, сыновнего послушания, слабости, отчаяния или чувства справедливости – от того, кто тебя в этот мир привёл. Так что Марко совершенно точно знал, когда говорил с отцом в последний раз: когда, велев тому успокоиться и перестать нервничать, ведь на этот раз он, Марко, непременно его заберёт, сделал первую инъекцию сульфата морфина вне протокола, которому следовал доктор Каппелли, а после прилёг рядом на кровать и спросил, готов ли Пробо переехать в Мэрилебон прямо сейчас. Отец, наконец смирившись, выдохнул «да» и принялся бормотать имена, которых Марко не расслышал или не понял; что же до последних слов, то их Марко расслышал прекрасно, хотя тоже не понял: что-то про «дом Голдфингера». Затем Пробо уснул, и тогда Марко Каррера, окончивший в 1984 году медицинско-хирургический факультет, а в 1988 году – ординатуру по офтальмологии, сделал то, что должен был сделать: ввёл в торчащий из отцовской вены катетер морфин доктора Каппелли.