Сандро Булкин – НУЛЕВОЙ СЛЕПОК (страница 2)

Человек сделал шаг. Еще один.

И вдруг комната исчезла.

Не плавно, как при нормальном выходе из погружения, а с резким, почти физическим рывком. Мир раскололся на тысячи осколков, и в каждом осколке Воронов видел что-то: женское лицо, детскую руку, вспышку, темноту, снова лицо, но уже другое – изрезанное морщинами, с холодными глазами.

Он узнал это лицо.

Это было лицо профессора Ковальски.

Он очнулся в собственной капсуле с криком.

Ремни на груди впились в тело, воздух со свистом вырвался из легких. Над ним мигали красные лампы аварийной сигнализации, и голос системы монотонно повторял:

– Критическая ошибка нейрокода. Аварийное завершение сеанса. Критическая ошибка…

Воронов дернул застежки, сорвал с головы нейрообруч и сел, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле. Лицо и шея были мокрыми от пота.

– Профессор? – позвал он.

Тишина.

Он повернулся к соседней капсуле.

Ковальски лежал неподвижно. Его голова была откинута назад, глаза закрыты, руки безвольно свисали по бокам. На пульте управления напротив горели индикаторы: жизненные показатели в норме, глубокая фаза сна.

– Профессор, проснитесь, – Воронов выбрался из своего кресла и подошел к нему. Потряс за плечо. – Ян! Проснись!

Ковальски открыл глаза.

Секунду он смотрел на Воронова без всякого выражения. Взгляд был пустым, стеклянным, и на миг Воронову показалось, что профессор сейчас не узнает его.

Но потом морщины на лице Ковальски собрались в привычную строгую гримасу.

– Алексей? – голос был хриплым. – Что случилось?

– Система выдала критическую ошибку. Я погрузился в архив, и… – Воронов запнулся. Картинка была слишком яркой, слишком реальной. – Я видел что-то. Комнату. Человека. А потом…

– Потом что?

– Потом я увидел вас.

Ковальски медленно сел, потер виски. Его лицо в свете аварийных ламп казалось бледным, почти прозрачным.

– Ты видел меня в архиве? – переспросил он.

– Да. Я видел ваше лицо. Прямо перед тем, как система отключилась.

Ковальски молчал. Воронов ждал. Вентиляция гудела, смешивая воздух с запахом озона и пота.

– Это невозможно, – наконец сказал профессор. – Архив, в который ты погружался, принадлежал человеку, который никогда меня не видел.

– Может, повреждение нейрокода?

– Повреждение не может создать новое лицо. Оно может исказить существующее. Но не добавить то, чего не было в оригинале.

Воронов почувствовал, как внутри растет холод. Не физический холод, а тот, который он уже испытал в погружении – ледяной, вязкий.

– Тогда что это было? – спросил он.

Ковальски посмотрел на него. И в этот момент Воронову показалось, что в глазах профессора мелькнуло что-то, чего он никогда раньше не видел. Страх? Нет. Скорее, предчувствие.

– Ты не должен никому об этом говорить, – сказал Ковальски. – Никому. Ты понял?

– Но…

– Это приказ, Алексей. Ты понял?

Воронов кивнул.

Ковальски отвернулся и начал отстегивать ремни. Его пальцы слегка дрожали, но голос был твердым:

– Завтра утром я оформлю рапорт о технической неисправности. Систему перезагрузят, архив отправят на дополнительную проверку. А ты забудешь то, что видел.

– А если не забуду?

Ковальски остановился. Повернулся.

– Тогда ты поставишь под угрозу не только свою карьеру, но и нечто гораздо более важное.

– Что именно?

– Не задавай глупых вопросов.

Ковальски вышел из капсулы и направился к выходу из зала. У двери он обернулся:

– Иди спать, Алексей. Завтра будет долгий день.

Но Воронов не пошел спать.

Он дождался, пока шаги Ковальски стихнут в коридоре, и вернулся к пульту управления. Пальцы сами нашли команду на повторный анализ. Система запросила допуск. Он ввел свой код и код Ковальски – старый профессор был настолько уверен в нем, что не раз давал свой пароль для экстренных случаев.

Архив открылся.

Воронов просмотрел нейрокод построчно, насколько это было возможно без полного погружения. И нашел.

Среди десятков тысяч нейронных цепочек, среди обыденных воспоминаний о работе, разговорах, прогулках – одна цепочка выделялась. Она была маркирована как «поврежденная», но Воронов уже знал, что это не повреждение.

Это был фрагмент чужой памяти. Внедренный.

Чей-то архив содержал воспоминания, которые не принадлежали его владельцу. И одно из этих воспоминаний – лицо Ковальски.

Воронов выпрямился. В груди нарастала тяжесть. Он вспомнил выражение лица профессора, когда тот смотрел на него – не страх, не предчувствие, а контроль. Как будто Ковальски знал, что Воронов увидит, и уже решил, как этим управлять.

– Ты не должен никому об этом говорить.

Зачем? Что скрывает профессор? И почему архив мертвого сотрудника содержит чужую память с его лицом?

Воронов открыл терминал и скопировал аномальный фрагмент на внешний носитель – маленький кристалл-стик, который всегда носил в кармане. Потом стер все следы копирования из системного лога. Это было нарушение. Тяжелое нарушение.

Но холод в груди подсказывал: если он этого не сделает, то следующее погружение может стать последним.

Он вышел из зала, оставив позади мигающие красные лампы и тихое гудение вентиляции.

Утром «Атлас-7» проснулся под шум вертолетных винтов.

Воронов стоял у окна своей каюты и смотрел, как два черных «Си Хока» без опознавательных знаков садятся на посадочную площадку. Из них вышли люди в штатском – быстрые, собранные, с одинаковыми кейсами в руках.

Он знал, кто это. Служба внутренней безопасности «НейроКона». Их вызывали только в двух случаях: когда утекали данные или когда умирали сотрудники.

В дверь постучали.

– Алексей Воронов? – на пороге стоял мужчина в сером костюме. Лицо безликое, голос без интонаций. – Пройдемте с нами.

– Куда?

– На собеседование. Рутинная проверка.

Воронов кивнул. Взял со стола куртку и незаметно сунул кристалл-стик в потайной карман под подкладкой.