Сандро Булкин – ЛЮБОВЬ ИЛИ КРИК. Записки практикующего отца (страница 5)

Я же обещал себе. Я же знал. Я же читал. Я же был правильным отцом. Правильные отцы не кричат на детей. Правильные отцы умеют договариваться. Правильные отцы не срываются из-за какой-то истерики на площадке.

А я сорвался. Я заорал на двухлетнего ребёнка. При людях. Я сделал то, что ненавидел в своём отце. Я стал им.

В голове крутились мысли. Они были хаотичными, злыми, стыдными.

«Ты чудовище. Ты такой же, как твой отец. Ты травмируешь её. Она теперь будет бояться тебя. Она вырастет с комплексами. Ты не умеешь быть отцом. Ты вообще не должен был становиться родителем».

Я сидел и смотрел в одну точку. Руки тряслись. В горле стоял комок. Я не плакал – я разучился плакать, ещё в детстве. Но внутри всё кричало.

Из комнаты донёсся тихий голос Софии. Она разговаривала с мишкой:

– Папа рассердился. Он громкий. Но он хороший. Он просто устал.

Я замер. Она оправдывала меня перед игрушкой. Она, двухлетняя, искала объяснение моему крику. Она пыталась сделать так, чтобы мир снова стал безопасным.

Меня накрыло такой волной стыда, что я еле удержался, чтобы не завыть.

Через час пришла жена. Она была на утренней йоге, ничего не знала. Я сидел на кухне, пил остывший чай и смотрел в стену.

– Ты чего? – спросила она, снимая кроссовки.

– Ничего.

– София спит?

– Да. Уснула рано.

Она зашла на кухню, налила себе воды. Посмотрела на меня.

– Ты какой-то… Серый.

– Я на неё накричал, – сказал я. Слова вырвались сами.

Жена замерла.

– На кого?

– На Софию. На площадке. Заорал как psych. При всех.

Она поставила стакан. Села напротив. Молчала.

– Ты же… – начала она.

– Я знаю, – перебил я. – Я знаю, что нельзя. Я знаю, что я обещал. Я знаю всё. Я просто… не смог сдержаться.

Она посмотрела на меня. Я ожидал осуждения. Или даже злости. Но она вздохнула и сказала:

– Ну, бывает.

– Что значит «бывает»? Я же псих! Я ору на ребёнка!

– Ты впервые за два года сорвался. Это не хорошо, но это не делает тебя психом.

– А кем это меня делает?

– Отцом, который устал.

Я хотел возразить, но не нашёл слов. Может, она была права. А может, просто хотела меня успокоить.

Мы сидели молча. Потом я спросил:

– А ты когда-нибудь… чувствуешь, что вот-вот закричишь?

Она усмехнулась:

– Каждый день. Иногда по десять раз на дню.

– И что ты делаешь?

– Иногда сдерживаюсь. Иногда нет. Потом извиняюсь.

– И ты не чувствуешь себя… монстром?

– Чувствую. Но потом прохожу. Потому что понимаю: я не монстр. Я просто человек.

Это был первый разговор, в котором я позволил себе признать, что я не идеальный отец. Что я могу ошибаться. Что крик – это не приговор, а сигнал.

Но тогда, в тот день, мне было слишком стыдно, чтобы это принять.

Вечером, когда София проснулась, я долго не решался к ней подойти. Я боялся. Боялся увидеть в её глазах страх. Боялся, что она оттолкнёт меня.

Я зашёл в комнату. Она сидела на кровати, растрёпанная, с мишкой в обнимку. Увидела меня и улыбнулась.

– Папа!

– Привет, солнышко, – сказал я и сел рядом.

– Ты уже не сердишься?

Сердце сжалось.

– Я не сержусь, София. Я вообще не должен был сердиться. Я неправильно поступил. Прости меня.

Она посмотрела на меня внимательно, по-взрослому.

– Ты будешь ещё так кричать?

– Я постараюсь не кричать. Обещаю.

– А если не получится?

Я замялся.

– Если не получится, я приду и скажу «прости». Хорошо?

Она подумала, кивнула и протянула мне мишку.

– Подержи. Я пойду пить.

И убежала на кухню. Обыденно, как ни в чём не бывало.

Я сидел с мишкой в руках и думал. Дети прощают нас так быстро. Легко. Не потому что забывают. А потому что любят. Безусловно. Без всяких «если». Они не ставят нам условий.

А мы им – ставим.

В ту ночь я долго не спал. Лежал, смотрел в потолок и прокручивал утро снова и снова. Я искал момент, когда я мог остановиться. Когда я мог выбрать не крик.

И нашёл. Не один – несколько.

Когда она размазала кашу по стене. Я мог просто выйти из кухни, сделать паузу. Но я остался и давил.

Когда она закатила истерику из-за одежды. Я мог отступить, дать ей время, не доводить до точки кипения. Но я хотел победить.

Когда она упала на землю на площадке. Я мог присесть рядом, обнять, подождать. Но мне было стыдно перед людьми. Я выбрал свой стыд, а не её спокойствие.

Я понял одну простую вещь: мой крик не был спонтанным. Он был накопленным. Я копил напряжение всё утро, отказывал себе в передышке, игнорировал свои сигналы усталости. А потом рвануло.

Я не перестал быть правильным отцом в момент крика. Я перестал им быть раньше – когда решил, что должен быть идеальным. Когда запретил себе ошибаться. Когда начал доказывать себе и другим, что я лучше своего отца.