Сандро Булкин – ЛЮБОВЬ ИЛИ КРИК. Записки практикующего отца (страница 4)
– Я не буду это есть.
– Почему?
– Потому что не хочу.
– Но ты же любишь овсянку.
– Сегодня не люблю.
Я вздохнул. Достал из холодильника творожок. Поставил рядом.
– Может, творожок?
– Нет.
– А что ты хочешь?
– Конфету.
– Конфеты на завтрак нельзя.
Она набрала воздух и заорала так, что у меня заложило уши. Крик был не обиженный, не просящий. Это был крик-требование, крик-приказ. «Я СКАЗАЛА КОНФЕТУ!».
Я сохранял спокойствие. Я же правильный отец. Я сел напротив, посмотрел в глаза, заговорил тихо:
– София, я понимаю, ты хочешь конфету. Но конфеты едят после еды. Давай сначала поедим, потом я дам тебе конфету.
Она замолчала. Посмотрела на меня. Я подумал: сработало. Она взяла ложку. Зачерпнула кашу. Поднесла ко рту. И в последний момент резко выбросила руку вперёд. Ложка с кашей полетела на стену, прилипла и медленно сползла вниз, оставляя белый след на свежеокрашенных обоях.
– Вот, – сказала она. – Я не буду.
Я сжал челюсть. Сделал глубокий вдох. Сосчитал до десяти. Встал, вытер стену, налил новую порцию каши.
– Давай ещё раз. Без фокусов.
– Нет.
Я чувствовал, как внутри закипает злость. Не на неё – на себя. На то, что не могу договориться. На то, что она меня не слушается. На то, что я, взрослый мужик, проигрываю двухлетнему ребёнку.
Я уговаривал. Потом пригрозил: «Не будешь есть – не пойдём гулять». Она закатила истерику. Я стоял и смотрел, как она бьётся головой о спинку стула, и чувствовал, как моё «правильное отцовство» трещит по швам.
В итоге она съела три ложки каши, когда я перестал уговаривать и просто поставил тарелку. Я выдохнул. Подумал: ладно, не так страшно. Мы справились.
Но это было только начало.
Дальше – одевание.
Я выбрал джинсы и синюю кофту. София заявила, что наденет только розовое платье. На улице было плюс пять и ветер. Я объяснял, что холодно. Она не слушала. Я показал термометр на балконе. Ей было плевать.
Я предложил компромисс: платье поверх водолазки и колготок. Она согласилась. Я одевал её, а она извивалась, как уж, пинала меня ногами и кричала: «Я САМА!». Я пытался дать ей сделать самой, но она надевала кофту задом наперёд, путала рукава и злилась ещё больше.
В какой-то момент я просто сел на пол и закрыл глаза. Я чувствовал, как в груди разрастается горячий ком. Где-то в горле першило. Я ещё мог остановиться.
Я открыл глаза. София стояла передо мной, голая по пояс, с победным видом, и топала ногой:
– Не буду одеваться! Не пойду гулять!
– Хорошо, – сказал я ровно. – Тогда я пойду один.
Я встал, надел куртку, взял ключи. Она смотрела на меня с вызовом. Я открыл входную дверь. Она не двинулась. Я вышел в подъезд и прикрыл дверь, оставив щёлку. Стоял и слушал. Тишина. Потом всхлип. Потом: «Папа!».
Я вернулся. Она стояла в прихожей, надутая, с красными глазами.
– Ты меня бросаешь? – спросила она дрожащим голосом.
У меня ёкнуло сердце. Я присел, обнял.
– Нет, солнышко. Я никогда тебя не брошу. Но одеваться нужно.
Она позволила себя одеть. Всё. Победа. Я даже почувствовал гордость: я выдержал, не сорвался, не накричал.
Мы вышли на улицу. Я шёл, держа её за руку, и думал: какой же я молодец. Какой осознанный. Какой правильный.
Я не знал, что главное испытание ещё впереди.
Детская площадка. Качели. Песочница. София сразу побежала к горке. Я сел на скамейку, достал телефон, начал листать ленту. Краем глаза следил, чтобы она не упала.
Она скатилась раз, второй, третий. Потом увидела девочку с шоколадным яйцом. И всё.
– Папа, я тоже хочу киндер!
– Дома есть. Придём – съешь.
– Хочу сейчас!
– Сейчас нет. Потерпи.
Она заплакала. Не истерически, а обиженно, с подвыванием. Я пытался отвлечь, показать качели, песок. Ничего не работало. Она села на землю и завыла громче.
Люди на площадке начали оборачиваться. Молодая мама с коляской покосилась. Бабушка на соседней скамейке покачала головой. Я чувствовал, как краснею. Мне было стыдно. Стыдно, что мой ребёнок орёт, а я не могу его успокоить. Стыдно, что я выгляжу плохим отцом.
Я подошёл к Софии, взял за руку, попытался поднять. Она вырвалась, упала на спину и заорала ещё громче.
– Вставай, – сказал я сквозь зубы.
– Нет!
– Вставай, я сказал!
Она лежала на земле, дрыгала ногами, а я стоял над ней и чувствовал, как внутри всё закипает. В голове шумело. Я слышал шепотки вокруг. Я видел осуждающие взгляды. Я хотел провалиться сквозь землю.
Я нагнулся, схватил её за руку и резко поднял. Она заверещала.
– Прекрати немедленно! – сказал я громко.
Она не прекратила.
И тогда я заорал. Не просто громко. Я заорал так, что сам испугался своего голоса:
– ЗАМОЛЧИ! НЕМЕДЛЕННО!
Всё стихло. София замолчала, глядя на меня широкими глазами. На площадке воцарилась тишина. Молодая мама с коляской отвернулась. Бабушка убрала очки.
София медленно вытерла слёзы рукавом и сказала тихо:
– Ты на меня кричишь, папа?
Голос у неё был такой маленький, такой испуганный, что мне захотелось провалиться сквозь землю.
– Идём домой, – сказал я и взял её за руку.
Она не сопротивлялась. Шла молча, смотрела под ноги. Я нёс её куртку в другой руке и чувствовал, что всё внутри меня сжалось в ледяной ком.
Домой мы шли в полной тишине. Я открыл дверь, помог ей раздеться. Она пошла в комнату, села на ковёр и взяла в руки мишку. Я стоял в прихожей и смотрел на неё.
Потом я медленно снял куртку, ботинки, прошёл на кухню. Сел за стол. Положил голову на руки.
Что я наделал?