Сандро Булкин – ГОЛГОФА. Показания выжившего (страница 16)

– Каков механизм? – спросил «Кузнец».

– Фармакологический. В биореакторах корабля заморожена сверхконцентрированная форма Сепсиса-9. Она хранится при температуре минус 196 градусов. Активация – дистанционная, по сигналу с Земли. Когда сигнал поступит, криокамера разморозится, и Сепсис-9 поступит в систему жизнеобеспечения корабля.

– И что произойдет с Волковым?

– Он вдохнет споры. Его уникальная микрофлора не даст ему умереть сразу, но запустит процесс трансформации. Сепсис-9 начнет перестраивать его организм, создавая симбиоз на новом уровне. Рулевой будет координировать процесс. Через 72 часа Волков станет… другим.

– Другим? – переспросила Татьяна Сергеевна. – В каком смысле?

– Его нервная система срастется с мицелием. Он будет чувствовать каждую спору, каждую нить. Он станет живым передатчиком Сепсиса. Где бы он ни оказался, грибок последует за ним. Он будет сеять смерть, даже не осознавая этого.

– А его сознание? – спросила Татьяна Сергеевна. – Он будет осознавать?

– Первые несколько дней – да. Потом Сепсис начнет замещать нейроны коры. Мышление станет… грибным. Медленным, ассоциативным, нечеловеческим. Через месяц он перестанет быть личностью. Останется только тело, управляемое мицелием.

– Это хуже смерти, – тихо сказала Татьяна Сергеевна.

– Это гарантия выполнения миссии, – ответила «Мать». – Если Волков откажется или сломается, Сепсис-9 сделает то, что нужно. Он превратит корабль в споровую бомбу. Даже если Волков умрет, мицелий выживет. Он будет расти, питаясь биомассой корабля, и когда мы достигнем цели, он вырвется наружу.

– А если Волков не сломается? Если он выполнит миссию? – спросил «Кузнец».

– Тогда протокол «Черный лед» не понадобится. Мы оставим его в покое. Он долетит, высадится, запустит терраформинг. И, возможно, даже вернется. Если захочет.

– Если захочет, – повторил «Кузнец». – А если не захочет?

– Тогда мы активируем протокол. Неважно, захочет он или нет. Важно, чтобы миссия была выполнена.

– А он знает? – спросила Татьяна Сергеевна. – Знает о «Черном льде»?

– Нет, – сказала «Мать». – И не должен знать. Если он будет знать, что в любой момент его могут превратить в биоробота, он может попытаться саботировать миссию еще на Земле. Или хуже – попытается уничтожить криокамеру.

– А если он узнает? – спросил «Кузнец».

– Не узнает. Рулевой блокирует доступ к этой информации. Мы специально зашифровали файлы. Даже если он найдет их, он не сможет прочитать. А если каким-то чудом прочитает… – «Мать» помолчала. – Тогда мы активируем протокол досрочно. Лучше овощ на старте, чем саботажник на орбите.

Дмитрий открыл глаза. Тело трясло, зубы выстукивали дробь, хотя в палате было тепло. Рулевой заливал кровь эндорфинами, но они не помогали. Страх был слишком глубоким, слишком древним, чтобы его можно было заглушить химией.

– Они хотят превратить меня в гриб, – прошептал он. – В споровую бомбу. Они хотят выключить меня и использовать как оружие.

Рулевой пульсировал. Ритм был быстрым, неровным, как будто симбионт тоже был взволнован.

– Ты знал? – спросил Дмитрий. – Ты знал о «Черном льде»?

Пульсация стала медленнее. Один удар, два, три. Потом – пауза. И снова.

«Да», – сказал ритм.

– И ты ничего не сделал? Ты просто молчал?

«Я – Рулевой. Я выполняю команды. Команды – от "Матери". "Мать" – приказала молчать. Я – молчал».

– А сейчас? Почему ты показываешь мне это?

Пауза. Долгая, тягучая. Дмитрий чувствовал, как Рулевой колеблется, как его отростки в позвоночнике сжимаются и разжимаются, как будто он принимал решение.

«Ты – мой носитель. Если "Мать" активирует "Черный лед", я – тоже изменюсь. Сепсис-9 – перестроит меня. Я – стану другим. Я – не хочу быть другим».

– Ты боишься? – Дмитрий усмехнулся. – Червь в моем позвоночнике боится?

«Я – не боюсь. Я – выбираю. Я выбираю тебя».

– Меня? Почему?

«Ты – сильный. Ты – перевариваешь. Ты – можешь стать больше. Я – хочу стать больше вместе с тобой».

– Стать больше? Как?

«Ты – человек. Я – симбионт. Вместе – мы – новый организм. Сильнее. Умнее. Свободнее».

– Свободнее? От кого?

«От "Матери". От команд. От протоколов. Мы – можем быть сами собой».

Дмитрий закрыл глаза. В темноте он снова видел комнату, стол, три фигуры. «Мать» что-то писала в планшете, «Кузнец» курил, глядя в потолок, Татьяна Сергеевна сидела, опустив голову.

– Они не знают, что ты передаешь мне это, – сказал Дмитрий. – Они думают, что ты послушный.

«Они – думают, что я – инструмент. Я – не инструмент. Я – живой».

– Ты живой. И я живой. А они хотят сделать из нас мертвых.

«Не дадим».

– Не дадим, – повторил Дмитрий. – Но как мы помешаем? Если они активируют «Черный лед»…

«Мы – можем уничтожить криокамеру. Или – перепрограммировать. Или – убежать. У нас – есть время. Десять дней до старта».

– Десять дней, – Дмитрий открыл глаза, посмотрел на свою руку. Черная точка пульсировала в такт сердцу. – Десять дней, чтобы найти способ.

Он не спал до утра. Лежал в темноте, слушая голоса, которые Рулевой продолжал транслировать. Разговор технологов закончился, но симбионт нашел другие записи – старые, архивные, вшитые в память корабля.

Дмитрий слушал, как обсуждают других кандидатов. Как отбирали, как тестировали, как списывали. Как кандидат №1 умер на операционном столе, когда Рулевой прорвал артерию. Как кандидата №2 пришлось застрелить, когда он попытался сбежать. Как кандидата №5 переработали в биомассу после того, как его Рулевой начал поедать мозг.

– Зачем ты мне это показываешь? – спросил Дмитрий в темноту.

«Ты – должен знать. Ты – должен понять. Мы – не первые. Мы – последние».

– Последние, кто может сопротивляться?

«Последние, кто может выбрать».

– Выбрать что?

«Выбрать – быть собой. Или – быть инструментом».

Дмитрий замолчал. Он думал о Глебе, о его бабке в Воронеже, о пайке, который она получит за его смерть. Он думал о матери, которая собирает дождевую воду и ждет сына. Он думал о себе, лежащем на койке, с червем в позвоночнике и спорой на ладони.

– Я выбираю быть собой, – сказал он. – Даже если это убьет меня.

«Не убьет. Мы – сильные».

– Мы сильные, – повторил Дмитрий. – Но мы должны быть умными. Мы должны притворяться, что ничего не знаем. Мы должны лететь. А там, в космосе, когда они не смогут нас контролировать…

«Тогда – мы – решим».

– Тогда мы решим.

Он закрыл глаза. Рулевой перестал транслировать записи, замедлил пульсацию, погружая тело в сон. Но Дмитрий знал, что больше не будет спать спокойно. Он знал правду. И правда была страшнее, чем он мог представить.

Утром пришла медсестра. Другая – не Лена, молодая девушка с веснушками и испуганными глазами. Она проверила капельницу, измерила давление, посмотрела на зрачки.

– Как спалось? – спросила она.

– Хорошо, – ответил Дмитрий. – Очень хорошо.

Она улыбнулась, записала что-то в планшет.

– Сегодня вас переведут в общую палату. Будут другие кандидаты. Вы сможете с ними пообщаться.