Сандра П. – Кровавый мотылёк. Книга 2. Тень Дэрила Кроу (страница 3)
Воспитатели с трудом оттащили Рэя, который продолжал звать брата, пока его не увели за дверь. Последний взгляд Рэя, полный отчаяния и боли, остался врезан в память Дэрила навсегда. После этого в приюте для Дэрила начался ад. Другие дети дразнили его, называли «сыном шлюхи», «ублюдком с шрамом». Старшие мальчики толкали его в коридорах, прятали еду, а одна из девочек, Лора, два года как старше, однажды швырнула в него тетрадь со словами:
– Ты даже плакать не умеешь, чудовище!
Вечером того же дня двое подростков, Джим и Питер, заперли его в прачечной вместе с Лорой, решив «поиграть». Они начали оскорблять его мать, смеяться, плевать в него. Лора в порыве ярости толкнула его к раковине, а затем кто-то из мальчиков случайно выбил стекло. Дэрил смотрел на него, как заворожённый. Он молча подошёл, поднял острый осколок и в следующую секунду вонзил его в шею Лоре. Она закричала, кровь брызнула на кафель, и девочка с воплем упала, хватаясь за шею. Остался рваный, глубокий шрам.
Педагоги были в шоке. Когда Дэрила вызвали к директору, женщина строго спросила:
– Почему ты это сделал?
Он пожал плечами, а затем хладнокровно произнёс:
– Да лучше бы она сдохла.
После этого случая комиссия решила немедленно перевести его в государственную клинику для душевнобольных.
Так в его жизни появился Эдвард Миллер – молодой, амбициозный профессор психологии, только начинавший практику. Он получил назначение в детском отделение и впервые встретил Дэрила в комнате с решётками на окнах, где мальчик рисовал мотыльков на стене острым гвоздём. Эдвард ещё не знал, с кем имеет дело.
Первую ночь в клинике Дэрил провёл в комнате с решётками на окнах. За стенами раздавались стоны, плач и истеричный смех других пациентов. Кто-то кричал, кто-то выл, кто-то без остановки повторял одно и то же слово. Словно весь ад, существующий на земле, собрался под крышей этого учреждения. Он лежал на койке, не двигаясь, глядя в потолок. Его больше никто не забирал. Он больше никому не был нужен.
На следующее утро начались приступы. Сначала – гнев, вспышки ярости. Он расцарапывал себе руки до крови, а потом просто сидел, наблюдая, как алая жидкость капает с кончиков пальцев на белый пол, оставляя пятна, похожие на цветы. Это почему-то успокаивало. Боль помогала почувствовать, что он ещё живой. Когда врачи пытались с ним говорить, он молчал. Иногда – усмехался. Порой просто пялился в одну точку, словно видел сквозь людей.
А потом пришли сны. Каждую ночь он просыпался в поту, хватаясь за грудь, не понимая, где находится. Во снах он снова и снова видел Мэй.
Его мать стояла в дверном проёме, вся в крови, с пустыми глазницами. Она звала его:
– "Ты ничтожество… ты – ошибка…"
Иногда он видел, как она душила его подушкой, приговаривая:
– "Зачем я тебя родила, чудовище?"
Он пытался закричать, но не мог – во сне его горло будто заливала грязь и пепел.
В других снах она била его ремнём, а затем вдруг превращалась в тёмную тень с красными глазами. Она смеялась, пока он корчился от боли, – смех был как лезвие, царапавшее изнутри. Просыпаясь, он чувствовал не страх – нет. Он чувствовал ярость. Безумную, безысходную ярость на женщину, которая умерла, но продолжала убивать его изнутри.
Со временем сны становились всё более искажёнными. Иногда в них появлялся маленький Рэй, тянущий к нему руки, но каждый раз Мэй оттаскивала мальчика в тьму, бросая Дэрила одного. Он начинал кричать. По-настоящему. Будил весь блок. Тогда его фиксировали, давали уколы. Но сны возвращались. С каждой неделей он становился тише, замкнутее, но внутри что-то продолжало нарастать – как кипящая смола, чёрная и обжигающая.
Когда его впервые увидел Эдвард Миллер, молодой профессор-психолог с тетрадью в руках и мягким голосом, Дэрил сидел в углу комнаты и рисовал мотыльков. Он царапал их на стенах, на полу, на собственных руках.
Эдвард присел рядом.
– Тебя зовут Дэрил. Верно?
Мальчик не ответил. Только продолжил царапать.
– Почему мотыльки? – осторожно спросил Миллер.
Дэрил замер. А затем, не поворачиваясь, хрипло произнёс:
– Они летают к свету… а потом сгорают. Потому что свет – это ложь.
Миллер записал эту фразу в тетрадь и в тот момент понял: он столкнулся с чем-то, что может изменить его жизнь. Или сломать её.
Клиника, где лечили "сломанных", оказалась местом, где ломали окончательно. Несмотря на белые стены, запах лекарств и улыбки на лицах некоторых сотрудников, внутри всё гнило.
Те, кто приходил сюда "исцелять", часто забывали, что перед ними – дети. Или, может, просто не считали их достойными этого слова.
– Смотри, уродец снова себе кожу дерёт, – услышал однажды Дэрил от женщины в синем халате, проходившей мимо его палаты.
– Страшный до чёртиков. Мать, наверное, с таким и спилась, – ответила ей вторая, моложе.
Они смеялись, не зная, что мальчик слышит. Он слышал всё. Всегда.
Однажды когда другой мальчик – Джонатан, лет на пять старше – плюнул в него и сказал:
– Лучше бы тебя сдали на опыты, – Дэрил не ответил. Он просто смотрел.
Долго, не моргая. И в этом взгляде было что-то такое, что заставило Джонатана попятиться, несмотря на весь показной напор.
Сны усиливались. Они становились не просто кошмарами – они были реальнее реальности.
Каждую ночь Дэрил снова и снова становился свидетелем убийства Мэй. Только теперь не бандиты стреляли в неё. Нет. Теперь – он сам.
В одном сне он душил её подушкой, слыша, как она хрипит, и не мог остановиться – и не хотел. В другом – он бил её кухонной сковородой по голове, снова и снова, пока мозг не стал месивом, а смех в его голове не стих. Иногда он видел, как она стояла у края лестницы, а он медленно поднимал руки и толкал. Полёт. Хруст. Тишина. И каждый раз, просыпаясь, он не чувствовал вины. Он чувствовал… покой.
Он начал записывать эти сны. Маленькими каракулями, обрывками фраз:
Миллер приходил каждый день. Он пытался говорить спокойно, по-доброму.
– Дэрил, хочешь рассказать мне, что тебе приснилось?
– Нет. Но я это нарисую, – отвечал мальчик и протягивал лист с изображением женщины без лица, окружённой мотыльками, крылья которых были из бритв.
Миллер видел – в этом ребёнке было что-то жуткое. Но и что-то… вызывающее жалость. Он чувствовал себя почти спасителем. Он верил, что ещё может помочь. Хотя сам не замечал, как становился частью этого затянувшегося кошмара. Однажды он спросил:
– А если бы ты мог вернуть время и спасти её… спас бы?
Дэрил долго смотрел на него. А потом тихо, почти шепотом сказал:
– Я бы убил её раньше.
И с того дня, когда Дэрил впервые произнёс это вслух, его тьма начала набирать форму. Ему было девять. Но внутри уже рождалось нечто совсем иное. Что-то, чему суждено будет однажды выйти наружу… и оставить после себя только кровь, мотыльков и вечную тень…
Глава 4. Белый дом на вершине холма
Большой белый особняк, стоящий в тридцати километрах от города Честерфилд, возвышался на холме, окружённый садами, густыми елями и безмолвной ухоженностью. Дом принадлежал семье Хант – состоятельной и респектабельной чете, чьё имя знали все в округе. В их доме всё было подчёркнуто правильным: от аккуратных полос на траве до белоснежных стен, ни разу не знавших трещин.
Мистер и миссис Хант были теми людьми, которые хотели «помочь» пострадавшему ребёнку, веря, что доброта и дисциплина способны исцелить любые раны. Рэя, шестилетнего мальчика с огромными глазами, они встретили с ровной заботой – не навязчивой, но и не холодной. Он прибыл с одной мягкой игрушкой и бесконечным страхом в глазах, который не могли заглушить ни тёплые одеяла, ни домашняя еда, ни светлый интерьер новой комнаты.
Первые дни в новом доме были как смазанные кадры – яркие, но чужие. Рэй часто просыпался по ночам, вслушиваясь в тишину, которая не рвалась криками, не сопровождалась шагами по скрипящему полу. Он вставал и подходил к окну, где свет луны ложился на пол холодной полосой. В его голове звучал голос брата, и он чувствовал, как слёзы прокрадываются по щекам, хотя он пытался быть сильным.
– Где мой брат? – робко спросил он как-то вечером, сидя за идеально сервированным ужином.
Миссис Хант, женщина в строгости и жемчугах, на секунду задержала вилку на весу, взглянув на мужа. Мистер Хант медленно убрал салфетку с колен.
– Рэй, тебе теперь не о чем беспокоиться. Твоя жизнь начинается с чистого листа. Твой брат… он в безопасности. – Его голос был безупречно ровным.
Но Рэй знал – это ложь. Он чувствовал, что брат страдает. Он всё ещё слышал его голос по ночам.
Сыновья Хантов, Билли и Дени, близнецы одиннадцатью годами старше Рэя, поначалу держались настороженно. Они не были злыми – просто им казалось странным, что в их доме теперь появился «психованный приёмыш». Один из них однажды шепнул другому:
– Он разговаривает во сне. Молится за кого-то… Или с кем-то. Странный.
Но со временем они начали с ним играть. Сначала сдержанно, потом – искренне. Рэй смеялся, бегал по саду, строил домики из веток. Однако в его взгляде всегда оставалась глубина – чёрная, как бездна, в которой когда-то он потерял всё.
Каждое воскресенье Ханты ездили в церковь. Мистер Хант держал Рэя за руку. Миссис Хант одевала ему белую рубашку и расчёсывала волосы с особой тщательностью. Он выглядел как их сын. Он стал их сыном. Даже документы теперь это подтверждали: Рэй Хант. Но когда он вглядывался в отражение в зеркале, он видел не себя. Он видел мальчика с грубыми руками брата, что когда-то держали его ночью, шепча: «Я с тобой».