Сандра Барро – Тайна доктора Авроры (страница 3)

– Глупости, Генри, – пропела сестра. – У тебя нет места, пока ты не перестанешь пахнуть лошадьми.

– Генри, племянник, – с некоторой усталостью сказал лорд, – рад, что ты присоединился к нам наконец.

Генри. Кузен. Высокий, крепкий, с непослушными каштановыми волосами и озорной улыбкой, он быстро оглядел стол, затем задержался на мне. Его брови чуть приподнялись.

– Рад видеть, что ты снова на ногах, Аврора, – сказал он. – Ты ведь меня не ударишь, если я сяду рядом?

– Постарайся не упасть со стула, – фыркнула Фелисити.

– Тогда мы оба будем в равных условиях, — парировал он и с лёгкостью опустился рядом со мной.

– Ты всегда чересчур весел, – вмешалась леди Мэриэн, не поднимая глаз. – Особенно в неподходящее время.

– А я считаю, что завтрак – как раз подходящее время для веселья. Лучше, чем похоронный обед, – сказал он, и его взгляд мельком скользнул по Мэриэн. Между ними явно что-то было.

– Спасибо, что не забыл нас порадовать своим остроумием, – тихо буркнула тётя Агата.

Генри чуть повернулся ко мне и, понизив голос, спросил:

– А ты, сестричка, как себя чувствуешь? Падение было серьёзным, насколько я понял.

Я кивнула.

– Немного кружится голова. Но жить можно.

– Хорошо, что ты уцелела. Без тебя здесь было бы совсем скучно.

Я бросила на него взгляд. Он улыбался, но я не могла понять, чего ожидать от этого шутника. Его слова звучали как-то неопределённо: то ли он действительно был рад, то ли просто шутил.

Под столом Марстен тихо заурчал и ткнулся носом в мою лодыжку. Я осторожно потянулась, чтобы опять почесать его за ухом, и вдруг поняла: впервые с утра я чувствовала не напряжение… а лёгкую тень тепла, именно потому, что Марс был рядом. Я решила сократить его кличку до более удобной. Ведь моя голова и так шла кругом от огромного потока информации.

Мэриэн пригубила кофе и, ни на кого не глядя, произнесла:

– Надеюсь, теперь ты будешь более благоразумна, Аврора. Мы так переживали. Особенно Фелисити. Она всю ночь не могла заснуть.

– Я прекрасно спала, – безразлично отозвалась язва сестрёнка, хрустя тостом.

– Неудивительно, – пробормотала я и сама испугалась, что сказала это вслух. Мне вдруг показалась, что банка с пауками захлопнулась.

Наступила тишина. Марстен фыркнул и ткнулся носом мне в щиколотку, словно поддерживая. Генри усмехнулся уголком губ. Лорд Рэдклифф с тревогой посмотрел на меня, но промолчал. Мэриэн же... лишь холодно приподняла бровь.

– Кажется, наш маленький котёнок подрос, – тихо произнесла она. — Надеюсь, это не приведёт к новым… падениям.

Я посмотрела в чашку. Чай был тёплым и терпким, как будто бы напоминал о чём-то настоящем, но далёком. Я понимала, что этот дом, словно сцена, на которой мне предстоит играть свою роль, пока я не разберусь во всех правилах. Но в одном я точно была уверена: я никому не позволю обижать ни Марса, ни себя.

– Прошу меня извинить, – сказала я, поднимаясь со стула. – Кажется, у меня вновь начала болеть голова.

– Конечно, милая, – с подчёркнутой заботой сказала мачеха. – Отдых тебе не повредит. Это лучшее лекарство… особенно от излишней дерзости.

Я не стала отвечать. Просто слегка склонила голову и двинулась к выходу. Марс тут же, как маленький телохранитель, встал и последовал за мной. Я чувствовала на себе взгляды: некоторые с любопытством, некоторые с явным удовлетворением, как будто я сдалась в неравной схватке. Но шла я с достоинством. По крайней мере, старалась.

В коридоре меня догнал Марс. Он пробрался незаметно, как всегда, и теперь ступал рядом, будто знал, что я на пределе. Я обернулась, чтобы убедиться, что нас никто не видит, и присела на корточки.

– Хороший мальчик, – прошептала я, почёсывая его за ухом. – Ты хоть один не двуличный.

Он ткнулся мордой мне в грудь и замурлыкал.

3.

Я открыла дверь в комнату и, едва переступив порог, повернулась к Бетси.

– Ты можешь идти. Я хочу немного побыть одна, – тихо сказала я.

– Конечно, миледи, – она быстро поклонилась, но перед уходом бросила обеспокоенный взгляд. – Если вам что-то понадобится…

– Я позову, – пообещала я, и дверь мягко закрылась.

Комната встретила тишиной. Не тягостной, а почти родной. Я прошла к окну и распахнула его настежь, впуская в комнату свежий воздух, пахнущий мокрой землёй и цветами с нижнего сада. Марс, теперь просто Марс по-свойски запрыгнул на подоконник и улёгся, внимательно глядя на меня янтарными глазами.

Когда я встала напротив красавца почти вплотную и заглянула ему в глаза, меня поразило, что вижу перед собой не просто кота. Его взгляд был таким глубоким, почти человеческим. В нём не было страха, только понимание.

– А ведь всё началось из-за тебя, – произнесла вслух, не отводя взгляда. – Из-за тебя я умерла.

Яркая картина возникла перед глазами, словно вспышка лампы в клинике.

***

Я была единственным ребёнком в семье. Нельзя сказать, что родители не любили меня, но у них всегда было очень много дел и почти не оставалось времени заниматься дочерью. Мы жили в Тульской области, и наша квартира располагалась на территории военного городка. Отец был начальником штаба батальона и постоянно пропадал на службе. Борис Григорьевич Горбатенко отличался высоким ростом и внушительными габаритами. Когда он появлялся, подчинённые невольно вытягивались в струнку. Никому не хотелось попасть под горячую руку начальства. В гневе он был страшен. Но вся его бравада и строгость продолжались ровно до того момента, когда он переступал порог дома. Здесь он становился абсолютным и безоговорочным подкаблучником.

Мама была необыкновенно красивой женщиной: неудивительно, что отец её очень любил и потакал во всём. Несмотря на то, что в те годы в нашем небольшом городе было сложно найти приличные наряды, Вера Фёдоровна всегда выглядела безупречно, как и подобает учителю русского языка и литературы.

И у неё всегда была одна мечта – переехать в Москву.

– В Москву, в Москву! Как у Чехова, помнишь? – повторяла она отцу.

Я была совсем ещё маленькой и с восхищением смотрела на мать. Тогда я не знала, кто такой Чехов, и думала, что Москва – это какая-то волшебная страна, где живут красивые, важные люди, ходят по театрам, пьют кофе из прозрачных чашек. Мама грезила этим городом, как Золушка балом. А я… Я грезила тем, чтобы она просто села рядом и почитала мне сказку на ночь. Но у Веры Фёдоровны всегда были дела: методички, планёрки, родительские собрания. Или мечты. А я вечно была где-то на периферии её мира.

Меня растила бабушка, мать отца. Которую вызвали в срочном порядке из Полтавской области, чтобы заботиться обо мне. Я часто болела, и соседки сначала с радостью соглашались посидеть с захворавшим ребёнком, потому что не хотели отказывать жене начальника штаба. Однако со временем они утратили энтузиазм и начали находить неотложные дела.

Мария Николаевна – баба Маня. Женщина крепкая, немногословная, с натруженными руками и удивительно добрыми глазами. Она меня жалела не громко, не жалобно, а по-своему. Варила суп, клала в мою тарелку побольше мяса, гладила мои густые непослушные волосы и говорила:

– Ты у нас не красавица, Леночка. Зато душа у тебя добрая. А душа – это важнее.

Я тогда верила ей. Потому что в школе со мной редко кто дружил. Я была крупной, нескладной. В тринадцать быстро полезли прыщи, и началась вечная война с одеждой: ничего не сидело как надо. И всё же я не была несчастной. Просто рано привыкла жить в одиночестве. Мне всегда было легче с животными: подбирала раненых воробьёв, лечила уличных котов, приносила домой щенков с перебитыми лапами. А бабушка лишь качала головой:

– Вся в моего брата. Тот тоже кошек в деревне спасал…

А потом случился переезд.

Мама добилась своего. Мы уехали в Москву. В тот момент бабушка уже покинула нас. Она ушла тихо, во сне, как и жила, никому не мешая. Я искренне оплакивала самого близкого человека, с которым меня связывала ниточка безусловной любви. Видя моё состояние, мама всё настойчивее убеждала мужа, что нам нужно выбраться из этого болота и для меня необходимо иметь перспективы.

Отец сначала упирался, но, как водится, сдался. Он списался с кем надо, перевёлся, хоть и ворчал, что там не служба, а показуха. И, наконец, мы оказались в шумной бетонной коробке на окраине столицы. Я тогда была подростком, в десятом классе. Всё вокруг было чужим: огромные дома, чужие люди, школа, куда надо было добираться три остановки на метро. Мне казалось, я утону в этом огромном городе.

Москва не ждала непрошеных гостей. Она была равнодушной и шумной. Я же была чужой в новом классе. Белой вороной среди стройных ярких одноклассниц, которые с презрением поглядывали на мои колготки, собирающиеся складками вокруг колен и щиколоток. Я всё больше осознавала, что хочу работать с животными. Фраза философа Вольтера «Чем больше я узнаю людей, тем больше люблю собак» звучала для меня как мантра. Животные не сравнивают, не смеются, не требуют быть кем-то другим.

И именно тогда я впервые попала в настоящую ветклинику. Была экскурсия. Я стояла, открыв рот, и не могла оторваться. Белые халаты, аппаратура, стерильность… и добрые руки врача, который ласково разговаривал с хромающим псом.

В этот момент поняла – вот! Вот оно — моё место.

Поступление было сложным. Конкурс в Московскую академию ветеринарной медицины был сумасшедшим. Мама надеялась, что я стану «кем-то приличным» – филологом или, в крайнем случае, юристом. Но я настаивала на своём. Я зубрила ночами биологию и химию. В одно прекрасное утро сбежала на день из дома, чтобы тайком подать документы. И… поступила. Это был, наверное, первый раз в жизни, когда я по-настоящему гордилась собой. Не потому, что кто-то похвалил. А потому, что сама знала: я справилась.