СанаА Бова – Ядовитые ростки (страница 3)

Бабушка усмехнулась. На этот раз мягче.

– Потому что если я скажу всё сразу, ты перестанешь слушать. Или испугаешься раньше времени.

Я замолчала. Потом вспомнила.

– Бабушка… – я понизила голос, хотя кроме нас никого не было. – Там, у той женщины… это была смерть, да?

– Да, – кивнула она.

– А бывает… не смерть?

Она посмотрела на меня внимательно, и в этот момент я впервые почувствовала: сейчас будет что-то важное. Не красивое. Не утешительное. Настоящее.

– Бывает, – сказала она. – И вот этого нужно бояться.

Огонь треснул громче, словно поддерживая её слова.

– Смерть – это уход, – продолжила бабушка. – Она честная. Видишь корни – они уходят в землю. Видишь дерево – оно перестаёт держаться. Это естественно. Даже если больно.

Я кивнула, вспоминая, как корни яблони исчезали в почерневшей земле.

– А бывает иначе, – тише продолжила она. – Бывает, что в саду появляется то, что не росло там раньше.

– Что? – Я почувствовала, как по спине пробежал холод.

Бабушка наклонилась ближе, и её лицо оказалось почти напротив моего. Я видела мелкие морщинки вокруг глаз, тонкий шрам на подбородке, который знала с самого рождения, но сейчас всё это выглядело по-другому – будто я смотрела не на бабушку, а на человека, который знает слишком много.

– Чёрный росток, – сказала она.

Слово упало между нами тяжёлым камнем.

– Росток? – переспросила я. – Как цветок?

– Как начало, – ответила она. – Только не своё.

Я сглотнула.

– Он тоже… в саду?

– Да.

– И что он делает?

– Он не умирает, – Бабушка откинулась назад и выдохнула, словно решаясь. – И не живёт. Он ждёт. Пьёт чужую воду. Пускает корни туда, где им не место. И самое страшное – он несёт чужую волю.

Мне стало не по себе.

– Чужую… чью?

Она посмотрела в огонь, и пламя отразилось в её глазах.

– Того, кто посадил.

Я замолчала. В голове всплыло слово «чужой», и оно было хуже, чем «смерть». Смерть я хотя бы видела. Чужое – нет.

– И если ты увидишь его, – бабушка снова посмотрела на меня, и теперь её взгляд был жёстким, без тени мягкости, – ты должна бежать.

– Куда? – растерянно спросила я.

– Куда угодно, – сказала она. – Лишь бы подальше.

– А если… – я замялась. – А если вырвать?

Бабушка резко подняла голову.

– Нет.

Это было первое слово, которое она сказала так – коротко, без объяснений, без вариантов.

– Никогда так не делай, – продолжила она уже тише, но от этого не менее страшно. – Если вырвешь росток, вырвешь вместе с ним и душу. Потому что он пускает корни глубоко. Глубже, чем кажется.

Я сидела, обхватив колени, и чувствовала, как внутри всё сжимается.

– А ты… – осторожно спросила я. – Ты видела такой росток?

Она не ответила сразу. И в этом молчании было больше, чем в любом слове.

– Да, – наконец сказала она.

– И что ты сделала?

Бабушка медленно встала, подошла к очагу, поворошила угли кочергой.

– Я выжила, – сказала она. – И этого достаточно.

Мне захотелось спросить ещё – когда, где, у кого, – но я вдруг поняла, что не хочу знать. Не сейчас. Некоторые вопросы, если задать их слишком рано, остаются без ответов навсегда.

Я смотрела на огонь и пыталась представить чёрный росток, но не получалось. Всё выходило слишком обычным и похожим на сорняк. От этого было ещё страшнее.

– Бабушка… – я подняла голову. – А если он… во мне?

– Тогда ты бы уже это знала, – Она подошла и снова положила руку мне на макушку. На этот раз мягко. – Не бойся того, чего ещё нет. Бойся того, что притворяется обычным.

Я не до конца поняла, но слова почему-то успокоили. Огонь догорал, котелок тихо посвистывал, ночь за стенами дома снова стала просто ночью.

Я неожиданно для себя зевнула. Тело вспомнило, что оно детское, и ему положено спать.

– Иди, – сказала бабушка. – Завтра рано вставать.

Я поднялась, уже у порога оглянулась.

– Бабушка…

– М?

– Ты ведь… не просто так меня сегодня взяла?

– Нет, – Она посмотрела на меня долго, потом кивнула. – Не просто так.

По её взгляду стало понятно, что продолжать разговор она не намерена.

Я заснула не сразу. В деревне сон обычно приходил быстро. Как только голова касалась подушки, тело сдавалось, потому что день был длиннее, чем мысли. Но в ту ночь внутри меня стояла яблоня с каменными плодами, и как бы я ни закрывала глаза, она не уходила. Я лежала на циновке, укрытая тонким одеялом, которое пахло дымом и сушёными травами, и слушала, как бабушка ходит по дому: тихие шаги, скрип половиц, короткий стук деревянной крышки над котлом. Эти звуки были успокаивающими, почти домашними, и всё равно я чувствовала: что-то изменилось. Не в доме, а во мне. Как будто мне показали дверь в стене, которую я раньше не замечала, и теперь я не могла перестать думать, что за ней.

Комната была маленькая, низкая, и потолочные балки темнели вверху, как рёбра большого животного, которое давно уснуло и оставило нас внутри себя. В щели между ставнями пробивалась полоска лунного света. Тени от веток деревьев за окном двигались по стене медленно, будто кто-то гладил дом снаружи.

Я перевернулась на бок, поджала колени и уткнулась носом в угол одеяла. Там был знакомый запах бабушкиной одежды, высушенной на солнце, и дым от очага. Запах, который всегда означал: всё в порядке, ты дома. Я попыталась зацепиться за него, как за нитку. Но слово «росток» уже лежало в голове. Не страшным монстром и не страшилкой, а чем-то слишком конкретным и живым. Я представляла его по-разному: то как тонкий чёрный стебель, то как гвоздь, который кто-то вбил в землю, то как маленькую тень, которая растёт не вверх, а вглубь. И чем больше я пыталась не думать, тем яснее он становился.

Из соседней комнаты донёсся голос бабушки – она что-то тихо говорила, возможно, сама себе. Я не разобрала слов. Только интонацию: спокойную, чуть усталую. И вдруг мне стало стыдно, что я лежу и боюсь, когда она рядом и, кажется, вообще ничего не страшится.

– Бабушка? – позвала я.

Шаги остановились.

– Не спишь? – ответила она почти сразу. Голос был обычный, как днём, без тревоги.

– Не могу, – честно сказала я.

Она вошла в комнату и присела рядом. В темноте её лицо было почти не видно, только отблеск луны цеплялся за линию щёк и глаза.