СанаА Бова – Ядовитые ростки (страница 1)

СанаА Бова

Ядовитые ростки

ПРОЛОГ. «Сон о бабушкином саде»

«Есть сады, которые умирают. И есть сады, в которые что-то подсаживают».

Я шла за бабушкой по узкой тропе между рисовыми полями и старалась наступать точно в её следы. В восемь лет это казалось важным – будто если я оступлюсь, мир перекосится, треснет и утянет меня в воду между грядок. Грязь под ногами была тёплой и липкой, она медленно отпускала пятки, словно неохотно расставалась со мной. Я чувствовала это даже сквозь тонкую подошву сандалий, и каждый шаг отдавался в теле странным, глухим эхом.

Сумерки в деревне приходили не сразу. Они не падали и не обрушивались, а подкрадывались, как животное, которое долго наблюдает из высокой травы. Сначала воздух становился гуще, а потом усиливались запахи. Пахло дымом – не резким и не злым, а усталым и печным, таким, что сразу вспоминался вечер и тёплая миска риса. Где-то за домами потрескивали дрова, и этот звук был похож на тихий разговор, в который меня не собирались посвящать.

Сверчки начали стрекотать ещё до того, как солнце окончательно спряталось за холмами. Их голоса накладывались друг на друга, переплетаясь, и казалось, что сама земля дышит, издавая этот равномерный, почти убаюкивающий шум. Я шла и считала их, хоть и знала, что это невозможно. Один, два, много. Очень много. Всегда слишком много.

Бабушка шла впереди, не оглядываясь. Её спина была прямой, как у молодой, хотя я знала, что она старая. Не просто старая – древняя, как мне тогда казалось. В её походке не было спешки, но и медленной она не была. Это был шаг человека, который точно знал, куда идёт, и не нуждался в подтверждениях.

Её рука запахла травами и дымом, когда она ненадолго коснулась моей, помогая перейти узкий участок, где тропа становилась скользкой. Прикосновение было коротким, но от него по коже пробежала дрожь. Я ещё не умела назвать это чувство, но уже знала: бабушка всегда касалась только тогда, когда это было действительно нужно.

Над нами постепенно загорались звёзды. Сначала одна, потом вторая, затем сразу несколько. Я задрала голову и чуть не споткнулась.

– Смотри под ноги, – не оборачиваясь спокойно сказала бабушка.

Я послушно опустила взгляд, но звёзды всё равно остались где-то внутри, под веками. Они казались слишком яркими для обычного вечера. Или это я была слишком внимательной.

– Бабушка, – начала я и сама испугалась своего голоса, который прозвучал слишком громко в этом густом воздухе. – Куда мы идём?

Она сделала ещё несколько шагов, прежде чем ответить, словно подбирала не слова, а момент:

– Туда, где заканчиваются обычные вещи, – сказала она. – И начинаются настоящие.

Я нахмурилась. Восемь лет – возраст, когда хочется, чтобы всё было простым и объяснимым. Я любила бабушку, но иногда она говорила так, будто нарочно запутывала меня.

– А зачем мне туда? – упрямо спросила я.

На этот раз она остановилась и медленно повернулась. Её лицо оказалось наполовину в тени, а частично в мягком остаточном свете дня. Морщины делали её старше, но глаза… Глаза были слишком живыми. Слишком ясными. Иногда мне казалось, что они видят не только меня.

– Потому что сегодня ты увидишь то, что увидела я в твоём возрасте, – от этих слов внутри у меня что-то сжалось. Не страх – нет. Скорее ожидание, острое и колкое, как когда знаешь, что сейчас произойдёт что-то важное, но не можешь угадать, что именно.

– А что ты увидела? – я шагнула ближе.

– Не торопись, – Бабушка протянула руку и положила ладонь мне на макушку. Её пальцы были тёплыми и сухими. – Сначала научись идти и не отворачиваться.

Мы пошли дальше. Деревня постепенно оставалась позади. Дома редели, а звуки становились глуше. Я заметила, что сверчки стрекочут иначе – не так дружно, а с паузами, будто к чему-то прислушиваются.

Мне вдруг стало не по себе. Я поймала себя на том, что сжимаю края своей рубашки и стараюсь идти ближе к бабушке, почти наступая ей на пятки.

– Ты боишься? – спросила она неожиданно.

Я хотела соврать. Очень хотела. Но слова не вышли.

– Немного, – призналась я.

Бабушка кивнула, словно ожидала именно этого ответа.

– Это хорошо. Страх – не враг. Он лишь проверяет, живы ли мы.

Мы вышли к краю поля, где тропа сужалась и вела между старых ив. Их ветви свисали низко, почти касаясь земли, и в сумерках казались длинными руками. Я ускорила шаг.

– Бабушка, – снова начала я. – А если мне не понравится то, что я увижу?

Она усмехнулась, но улыбка вышла короткой и странной.

– Тогда ты запомнишь это лучше всего.

Мы остановились. Перед нами была ещё одна тропа, уходящая в сторону от деревни. Там было темнее, чем вокруг, будто ночь уже поселилась именно в этом месте.

Бабушка посмотрела на меня внимательно, оценивающе, и я вдруг почувствовала себя слишком маленькой.

– Запомни, Лянь, – тихо сказала она. – Мир не всегда такой, каким его видят другие. Виденье не делает тебя особенной. Оно делает тебя ответственной.

Я не до конца поняла, что она имела в виду, но кивнула. В тот момент мне просто хотелось идти дальше, потому что останавливаться было страшнее.

Мы шагнули в темноту, и деревня окончательно осталась позади.

Дорога, уходящая от полей к низким домам на краю деревни, была уже не тропой, а привычкой земли: её протоптали ногами, годами, страхом и нуждой. Бабушка шла первой, и в её силуэте в темноте было что-то не от человека, а от того, кто знает, где кончается свет и начинаются места, куда свет приходит только по приглашению. Я держалась чуть позади, упрямо стараясь не показывать, что мне хочется ухватиться за её рукав. Воздух здесь пах иначе: дым уже не был домашним, он становился сырее, тяжелее, как будто печи топили не рисовой соломой, а старыми письмами и мокрым деревом.

Мы миновали две ивы, и их ветви шлёпнули по плечам, мягко и почти ласково, но я всё равно вздрогнула. Под ногами хлюпало, липло, и грязь тянулась тонкими нитями, когда я поднимала ступню. Где-то далеко лаяла собака – лениво, без злости, как будто выполняла вечернюю норму по предупреждению мира, что ночь наступила официально.

Дом умирающей женщины стоял чуть в стороне, ближе к каналу. Он был маленький, низкий, с покосившейся крышей, словно его давно придавило чужими разговорами и он так и не распрямился. В окне горел огонёк – не яркий, а дрожащий, будто даже пламя здесь боялось быть громким. На стенах проступали пятна сырости, и мне показалось, что дом дышит. Не так, как живой человек, а как вещь, в которую много лет вкладывали тепло, а потом резко перестали.

У порога лежала циновка, расползшаяся по краям. Бабушка остановилась, не входя сразу. Она чуть наклонила голову, прислушалась, будто ловила не звуки, а то, что между звуками.

– Здесь, – сказала она тихо и просто, и это прозвучало так, будто она сказала не «здесь», а «сейчас».

Я сглотнула и кивнула, хотя горло вдруг стало сухим. Мне хотелось спросить: «Она правда умирает?» – но я не спросила. В деревне и без вопросов было понятно, когда кто-то умирает: воздух вокруг такого дома становился плотнее, а люди начинали говорить тише, как в храме, где не уверены, слышат ли их боги.

Бабушка толкнула дверь. Та отозвалась длинным скрипом, как старый сустав. Внутри пахло лекарственными травами, кипячёной водой и чем-то металлическим, и холодным, как монета, которую долго держали во рту. Свет от лампы у очага не доходил до углов, и в этих углах темнота лежала густыми слоями.

У стены, на низкой лежанке, кто-то дышал. Я сперва даже не поняла, что это человек: дыхание было редким и неглубоким. Потом глаза привыкли, и я увидела старую женщину – соседку бабушки. Я знала её лицо по рынку, по огороду, по коротким встречам у колодца. Сейчас её лицо было другим: кожа натянулась, губы стали тонкими, а глаза… глаза словно смотрели внутрь себя и уже не очень интересовались тем, что снаружи.

Рядом на табурете сидела другая женщина – младшая, видимо дочь. Она подняла голову, увидела бабушку, и в её взгляде мелькнуло облегчение, такое быстрое, что мне стало стыдно за него: как будто кто-то пришёл, чтобы сделать за неё самую страшную часть.

– Тётя… – прошептала она. Голос был хриплый от слёз и усталости. – Вы пришли.

Бабушка кивнула, сняла обувь у порога так спокойно, будто пришла не на смерть, а на чай.

– Как она? – Бабушка подошла ближе к лежанке.

– С утра хуже… – женщина провела ладонью по лицу. – Не ест, не пьёт. Только лежит. Иногда говорит… но как будто не нам.

Я осталась у двери, и мне показалось, что я заняла неправильное место – слишком далеко и близко к выходу. Но ноги будто приросли к полу.

Старая женщина на секунду открыла глаза. Взгляд скользнул по бабушке и остановился на мне. Я вдруг почувствовала, что меня видят слишком глубоко – не моё лицо и не мои руки в грязи, а то, что во мне ещё не выросло.

– Это… твоя? – выдохнула она. Слово едва держалось на воздухе.

– Моя, – просто ответила бабушка. – Лянь.

– Сюда, – Я сделала шаг, а бабушка подняла ладонь. – Подойди. И возьми меня за руку.

Я подошла ближе, и запах трав ударил сильнее. Бабушкина ладонь крепко и уверенно нашла мою пальцами. Это было не утешение. Это было закрепление.

– Бабушка… – прошептала я. – Мне страшно.

– Я знаю, – ответила она так буднично, будто я сказала «холодно». – Смотри.

– Куда? – мой голос дрогнул.