СанаА Бова – Цикл гниющих душ (страница 5)

Третья тень, масса плоти, рухнула на Лидию, и её когти вонзились в её грудь, ломая рёбра, разрывая лёгкие. Лидия чувствовала, как её грудная клетка трескается. Мозг тени, вытекающий из расколотой головы, полз по её коже, как слизняк, оставляя след из гноя, который растворял её плоть. Её швы лопались, и гной хлынул, смешиваясь с её кровью, образуя лужу.

Фигура в плаще заговорила снова, и её голос был ножом, который вонзился в разум Лидии.

– Ты не можешь сопротивляться, – сказала она, и её слова были не просто звуком, а вибрацией, которая дробила кости Лидии, заставляя её кровь кипеть. – Ты создала этот город, чтобы жить вечно, но вечность – это страдание. Ты питала нас своей кровью, своей болью, своей душой. Ты – озеро, ты – тени, ты – я.

Лидия попыталась ответить, но её горло было разорвано, и вместо слов из её рта вытекла чёрная жижа. Фигура шагнула ближе, и её плащ начал растворяться, как пепел, обнажая тело, которое было массой плоти, сшитой из кусков, которые не подходили друг другу. Её руки были слишком длинными, с пальцами, которые заканчивались когтями, из которых сочилась кровь. Её грудь была разорвана, и внутри шевелились органы, покрытые плесенью, которые пульсировали, как сердце. Её лицо было скрыто, но из-под капюшона капала чёрная слизь.

– Ты можешь стать мной, – продолжала фигура, и её голос стал хором, в котором Лидия узнала голоса своих прошлых жизней – женщины у канала, старика в аптеке, ребёнка у алтаря. – Замени старуху в аптеке, стань хранительницей цикла, и твоя боль будет вечной, но ты будешь жить. Или растворись в озере, и твоя плоть станет нашей, твоя душа станет нашей, твоя вечность станет нашей.

Лидия чувствовала, как её разум распадается под этими словами.

Фигура манипулировала ею, и Лидия знала это, но её воля была сломлена. Она чувствовала, как тени продолжают рвать её тело, как их когти вонзаются в её плоть, как их гной растворяет её кожу, как их кости сливаются с её костями. Она была уже не Лидией – она была частью озера, частью теней, частью фигуры. Но где-то в глубине её разума, в том месте, где ещё оставалась искра её воли, она услышала шёпот.

– Борись, – шептал он. – Ты можешь разрушить его.

Лидия из последних сил направила свою некромантию на фигуру, как сделала с зеркалом. Она шептала заклинания, которые разрывали её горло, и её магия, пропитанная её болью, её страхом, её отчаянием, ударила в фигуру. Плащ треснул, и она сорвала его, обнажая лицо – её собственное, но гниющее, с кожей, которая сползала, как мокрая ткань, и глазами, которые были пустыми, но полными боли. Её скулы были обнажены, её зубы торчали из дёсен, лишённых плоти, и её челюсть треснула, выпуская чёрную жижу, которая текла по её груди, как река.

Лидия закричала, и бросилась вперёд, её тело, или то, что от него осталось, рухнуло в озеро. Вода была не водой, а массой плоти, костей, крови, которая цеплялась за неё, разрывая её кожу, ломая её кости, растворяя её плоть. Она чувствовала, как её лёгкие разрываются, как её сердце растворяется, но она продолжала чувствовать боль, продолжала видеть тени, продолжала слышать шёпот цикла.

Она погрузилась в озеро, и тьма поглотила её, но это была не тьма смерти, а тьма цикла, где она всё ещё видела аптеку, фонарь, канал – и себя, идущую по улице, снова и снова.

Глава 5: Вечный цикл

Лидия не утонула в чёрном озере – она была им. Её тело, или то, что от него осталось, растворилось в гниющей массе плоти, костей и крови, но её сознание не исчезло. Оно вспыхнуло, как искра в бесконечной тьме, и выбросило её на улицу, ту самую, где всё начиналось. Ночь была живой, дышащей холодом, который пробирался под кожу, цеплялся за кости и шептал о вечности. Улица была узкой, покрытой осколками стекла, которые резали её босые ступни, и костями, которые хрустели, как сухие ветки, выпуская гной, что шипел, касаясь её кожи. Воздух был густым, пропитанным запахом гниения, сырости и крови, ржавеющей на старом клинке. Над головой клубились тучи, такие плотные, что казались живыми, готовыми рухнуть и погрести её под собой.

Она стояла перед аптекой, и фонарь впереди мигал, как умирающая звезда, отбрасывая тени, которые извивались, как черви, и шептали её имя. Лидия посмотрела на свои руки – кожа была натянута, но швы лопались, выпуская чёрный ихор, который стекал по пальцам, как смола. Её кости скрипели, как ржавые петли, и каждый вдох был хрипом, пропитанным гноем и болью. Она чувствовала, как её мышцы рвутся под кожей, как её рёбра трутся друг о друга. Она знала, что уже была здесь, умирала здесь, возвращалась сюда, снова и снова. Слова Блока звучали в её голове, как насмешка: «Ночь, улица, фонарь, аптека…»

Её разум кричал, что это не реальность, что это её собственная тюрьма, но тело двигалось само по себе, подчиняясь циклу. Она шагнула к аптеке, и улица задрожала, как будто земля под ней была живой. Канал рядом бурлил, его чёрная, маслянистая вода рябила, и из глубины всплывали куски плоти – рука с обломанными пальцами, чья кожа сползала, обнажая кости; голова с вырванными глазами, чей рот открывался, выпуская хрип; внутренности, которые шевелились, как змеи. Лидия знала, что это её плоть, её боль, её проклятие. Она отвернулась, но аптека манила её, как магнит, и её ноги двигались, оставляя кровавые следы, которые растворялись в грязи.

Почему я не могу остановиться? – думала она, и её внутренний голос был полон отчаяния. Она вспомнила, как впервые пришла сюда, века назад, когда её волосы были длинными, а глаза полными надежды. Она была некромантом, жаждущим вечности, и город обещал ей это. Она помнила, как стояла у канала, сжимая книгу, покрытую кожей, которая шевелилась, как живая. Она шептала заклинания, и её кровь текла в воду, питая тени, сшивая их тела, создавая цикл. Я хотела жить вечно, но не так. Не в этом аду.Её эмоции – смесь вины, ужаса и ненависти к себе – разрывали её разум, как когти теней разрывали её плоть.

Дверь аптеки была открыта, и свет лампы, жёлтый и болезненный, заливал полки, заставленные флаконами, из которых текла кровь, стекая по стенам, как водопад. Пол был покрыт костями, которые шевелились, цепляясь за её ноги, впиваясь в её кожу. Старуха стояла за прилавком, её кожа была серой, потрескавшейся, как пересохшая земля, а пустые глазницы блестели, как чёрные зеркала. Её зубы, слишком длинные и острые, шевелились, как насекомые, и из её рта капал гной, который шипел, касаясь пола.

– Ты вернулась, девочка, – сказала она, и её голос был шорохом сухих листьев, смешанным с хрипом Лидии. – Ты всегда возвращаешься.

Лидия хотела закричать, что это ложь, что она не хочет быть здесь, но её горло было разорвано, и вместо слов из её рта хлынула чёрная жижа, которая смешалась с кровью на полу. Она чувствовала, как её кожа сползает, как её кости ломаются, как её кровь становится ихором, который питает город. Это я сделала, – думала она, и её разум захлебнулся виной. – Я создала эту тюрьму, потому что боялась смерти. Я думала, что могу обмануть её, но вместо этого обманула себя. Она вспомнила, как её магия оживила город, как её заклинания сшили тени, как её кровь стала каналом, аптекой, старухой. Она была не жертвой – она была палачом.

Пол под ней треснул, и лестница открылась, ведущая в подземелья. Она спустилась, и каждый шаг был агонией, каждый хруст её костей был эхом её прошлых смертей. Подземелья были пещерой, где стены сочились гнилью, как открытые раны, а пол был покрыт костями, которые оживали, впиваясь в её плоть. Алтарь стоял в центре, грубо вырезанный из камня, покрытый кровью и гноем, который пузырился, как кипящая смола. Над ним горел свет, пульсирующий, как сердце, и тени поднимались из пола, их тела были сшиты из кусков плоти, их лица были её лицами, их боль была её болью.

Одна из теней, женщина с разорванной грудью, чьи рёбра торчали, как сломанные ветки, схватила Лидию за руку. Её когти впились в её кожу, разрывая её до кости, и Лидия почувствовала, как её кость ломается, как её кровь хлещет, смешиваясь с гноем тени.

– Ты – мы, – прошептала тень, и её голос был её голосом, но искажённым, как будто он шёл из глубины канала. Я сделала тебя, – думала она, глядя в пустые глазницы тени. – Я сделала вас всех, чтобы не умирать одной. И теперь я плачу за это.

Пещера сменилась залом с обсидиановым зеркалом, чья поверхность поглощала свет, как чёрная дыра. Осколки зеркала лежали на полу, и в каждом Лидия видела своё лицо – гниющее, с кожей, которая сползала, как мокрая ткань, с глазами, которые вытекали, с зубами, которые торчали из дёсен. Тени вышли из осколков, их тела были изуродованы, их когти впивались в её плоть, их кровь смешивалась с её кровью. Одна из них, мужчина с обрубками вместо рук, вонзил свои зубы в её плечо, разрывая мышцы, ломая кости. Лидия чувствовала, как её плоть рвётся, как её кровь течёт, как её боль становится их пищей. Я смотрела в это зеркало, – думала она, – и видела себя, но не хотела признавать, что это я создала этих монстров. Я боялась правды, и правда стала моим адом.

Зал сменился пещерой с чёрным озером, чья вода была массой плоти, костей, крови. Куски тел плавали в нём – руки, цепляющиеся за её ноги, головы, чьи рты открывались, выпуская хрип, внутренности, которые обвивали её, как змеи. Фигура в рваном плаще парила над озером, её лицо было её лицом, но гниющим, её тело было её телом, но сшитым из кусков, которые не подходили друг другу. Она предлагала выбор – стать старухой, стать циклом, или раствориться в озере, – но Лидия знала, что выбор был ложью. Я хотела свободы, – думала она, – но свобода была иллюзией. Я создала это озеро, чтобы утопить свой страх, но утопила себя.