СанаА Бова – Слёзы Индии (страница 3)

В ту ночь Санадж долго не могла заснуть. Гостиничный номер казался ей слишком правильным, слишком чистым, в каждом предмете, в каждой тени было что-то чужое, словно сама комната отказывалась признавать её своей. Она положила кулон на тумбочку, рядом с телефоном, словно боялась, что если оставит его в шкатулке или спрячет в сумку, он исчезнет снова, растворится в темноте, заберёт с собой весь смысл последних дней.

Окно выходило на улицу, где среди шума машин, гудков и человеческих голосов, казалось, можно было услышать любое имя, если долго вслушиваться в гул ночного города. Она стояла, облокотившись на подоконник, и вглядывалась в поток фар, в изломанные фигуры пешеходов, в силуэты продавцов, которые не спешили убирать свои тележки даже глубокой ночью. Всё это было ей знакомо и в то же время невыносимо новым, будто бы за время её отсутствия город научился чему-то другому – как прятать тени, как держать память под замком, как внушать тревогу одним только дыханием ветра.

В какой-то момент она уловила тот самый аромат – лёгкий, почти неощутимый, как воспоминание о чём-то безвозвратно ушедшем. Запах жасмина. Он пробрался в комнату сквозь неплотно закрытое окно, смешался с ароматом старой бумаги, чая и незамеченной тревоги. Она знала, что этот запах всегда приходил накануне перемен, всегда появлялся там, где должно было произойти что-то важное. Детство, дом, мать, старый двор, где по утрам женщины вплетали цветы в волосы, и где каждая из девочек мечтала вырасти, уехать, стать кем-то другим, всё это вдруг налетело на неё с такой силой, что ей стало трудно дышать.

Санадж взяла кулон, ощущая, как он отзывается в руке тяжестью, не столько вещью, сколько памятью. Она вернулась к детству, к влажным вечерам, когда она, ещё девочка, играла с подругой во дворах, где воздух пах жасмином и тревогой. Они смеялись, делились секретами, не зная, какие тени уже собирались вокруг их семей. Кулон тогда был с ней, на тонкой цепочке, тёплый от её кожи, будто хранил в себе их общие мечты.

Она вспомнила мать – её руки, запах её кожи, низкий голос, звучащий только в те минуты, когда слова становились важнее молчания. «Береги это», – говорила она, касаясь кулона, и в её глазах мелькала тень, которую Санадж тогда не умела читать. В памяти оживали женщины её рода, их упрямство, их одиночество, их умение хранить тайны, не прося о помощи. Сколько раз она, взрослея, клялась себе, что не станет такой, что уйдёт, начнёт жизнь заново, оставит всё ненужное? Но теперь, держа кулон, вернувшийся спустя годы, она ощутила, как прошлое цепляется за неё, словно чужая воля, идущая по пятам.

Она легла в кровать, закрыла глаза, но сон не приходил. Мысли возвращались к мужчине в клубе, она не видела его лица, только голос, только тот короткий, почти резкий жест, с которым он отодвинул бокал, и слова – «Я тебя не спрашивал». Эти слова были не упрёком, не просьбой, а чем-то другим, как будто между ними был заключён немой договор – доверие без объяснений, помощь без благодарности.

В комнате становилось всё темнее, шум города стихал, но тревога не уходила. В какой-то момент ей показалось, что кто-то стоит под окном, что в тени возле фонаря мелькнула тёмная фигура. Сердце забилось чаще, она встала, выглянула наружу, но на улице никого не было. Всё это могло быть лишь игрой воображения, но теперь, после этой ночи, после возвращения кулона, Санадж уже не была уверена, что случайностей в её жизни быть не могло.

Она знала, что эта ночь – только начало. Всё, что было забыто, теперь требовало возвращения.

Утро не принесло облегчения. Санадж проснулась внезапно, будто кто-то невидимый дотронулся до её плеча, и первым движением поискала кулон на тумбочке. Он лежал там же, как символ, как вызов, как загадка, к которой ей только предстояло подступиться. Сон забылся мгновенно, оставив после себя лишь смутный вкус тревоги и странное ощущение, что всё происходящее не случайно, а кем-то заранее задумано.

Город за окном уже жил своей громкой, суетной жизнью: мотоциклы, голоса, торговцы фруктами, дети, которые не боялись шума и ветра. Санадж долго сидела на кровати, прижимая кулон к ладони, словно пытаясь извлечь из него объяснение. Она вспоминала, как много лет назад, ещё девочкой, верила в силу предметов, казалось, если долго держать что-то важное в руке, можно уберечь себя от беды. Теперь эта вера возвращалась к ней вместе с ощущением опасности, которое крепло с каждым днём.

На завтрак она вышла поздно, накинула шаль, чтобы спрятаться от утреннего солнца. В ресторане гостиницы было почти пусто. За соседним столом двое мужчин что-то шептали по‑английски, оглядываясь через плечо, как будто тоже искали кого-то знакомого. Она поймала себя на том, что теперь смотрит на всех иначе – всматривается в глаза, ищет в каждом жесте намёк, в каждом слове предостережение.

Ритика пришла за ней чуть позже обычного, с кофе навынос и тёмными кругами под глазами. Вид у неё был такой, будто за ночь она пережила больше, чем за неделю в офисе.

– Вы в порядке? – спросила она тихо, почти не глядя в лицо.

– Я… пока да, – ответила Санадж, хотя сама не поверила в собственный тон.

– Если хотите, – добавила Ритика, – я могу остаться с вами до вечера. Или позвать кого-то из знакомых, у нас есть люди, которые могут просто быть рядом.

– Не стоит. Я не ребёнок, – мягко усмехнулась Санадж. – Если честно, мне спокойнее, когда меньше чужих людей.

Они вышли на улицу, и медленно пошли по боковой аллее, где ещё оставалась тень, где запах жареного нута и специй вплетался в воздух так густо, что кружилась голова. Машины проезжали рядом, оставляя за собой следы пара, шум и усталость. Вдруг Санадж почувствовала, что за ними кто-то идёт. Она обернулась быстро, резко, но за спиной была только женщина с ребёнком и мужчина с газетой.

Ритика заметила её движение и спросила:

– Всё хорошо?

– Просто показалось, – отмахнулась Санадж. – Иногда этот город становится слишком тесным.

Они молча шли до галереи, где должен был состояться очередной рабочий завтрак с кураторами и местными журналистами. Но в этот раз Санадж не могла сосредоточиться ни на одном разговоре. Все фразы казались ей пустыми, а между словами, как между высокими зданиями на улице, пряталась пустота, из которой могло вырасти что угодно – страх, подозрение, отчаяние.

В какой-то момент Ритика наклонилась к ней и спросила вполголоса:

– Вам не кажется, что кто-то интересуется вами чересчур настойчиво?

– Почему ты так думаешь?

– Я видела сегодня утром в холле мужчину в серой рубашке, он стоял возле входа, не входил, просто смотрел. Потом появился на углу, когда мы шли к галерее. Может быть, это просто совпадение…

Санадж сжала кулон сильнее, чем собиралась. Она посмотрела на Ритику, та была испугана, но старалась держаться уверенно.

– В этом городе слишком много совпадений, – сказала Санадж. – Я привыкла, что за мной следят. В детстве я всегда знала, когда мать смотрит на меня из окна, даже если не видела её.

– Но это не мама, – тихо сказала Ритика.

Санадж не ответила. Она вдруг вспомнила фразу, не дававшую покоя с ночи: «Я тебя не спрашивал». Эта фраза звучала теперь как предупреждение, как код к двери, за которой пряталась новая история – история, которую, возможно, она уже не могла изменить.

Весь день прошёл в странной отрешённости. Санадж подписывала книги, отвечала на вопросы, участвовала в фотосессии, улыбалась в камеру, но внутри оставалась холодная тишина, как перед грозой. Она то и дело касалась кулона, как будто тот был её талисманом или последней связью с нормальной жизнью. Каждый раз, когда она смотрела в окно или слышала шаги в коридоре, сердце начинало стучать чаще.

Вечером, когда в зале остались только она и Ритика, последняя сказала с неожиданной серьёзностью:

– Я не знаю, что у вас происходит, но, кажется, вы попали в чей-то чужой сюжет. Только вы теперь не писатель, а персонаж.

Санадж вздохнула и наконец призналась:

– Ты права. Кажется, мой роман теперь пишет кто-то другой.

Вечер опустился на город быстро, будто солнце торопилось спрятаться за крышами, чтобы не быть свидетелем того, что должно было произойти ночью. Санадж вернулась в гостиницу уставшей, но не разбитой, как обычно после публичных встреч, а внутренне напряжённой, будто бы каждый взгляд, каждая улыбка, каждое прикосновение к кулону оставили на ней новые следы. Она чувствовала, что мир вокруг стал плотнее, что стены номера подслушивают её мысли, а в каждом углу притаилось что-то незримое, возможно страх, возможно, новое знание о самой себе.

В этот вечер она особенно долго стояла у окна, наблюдая за тем, как улицы тонут в полумраке, как неоновый свет вывесок растворяется в дрожащем мареве, как на перекрёстке собираются машины – чёрные, с тёмными стёклами, похожие друг на друга до тревожной одинаковости. Было странное ощущение, что кто-то следит за её окнами, что под фонарём затаился силуэт – чёрная рубашка, неподвижная спина, короткие редкие движения головы. Она не могла разобрать лица, но каждый раз, когда пыталась отвернуться, сердце начинало стучать сильнее, как будто предупреждая: «Не смей закрывать глаза».

На столе лежал кулон, отблескивая рубиновой трещиной, и в этом отблеске отражалась часть её собственной тени. Она попыталась читать книгу, которую привезла из Парижа, но слова расплывались, мысли ускользали, а память раз за разом возвращалась к той ночи, когда кулон исчез, и к тому вечеру в клубе, когда мужчина с невидимым лицом произнёс свою короткую фразу. Этот голос не отпускал её, казался ей знакомым, хотя, возможно, она просто устала быть одной и искала смысл в каждом проявлении заботы.