СанаА Бова – Девять изб (страница 4)

Он сделал первый шаг вдоль пологого склона, и трава под ногами зашуршала тихо, как если бы чьи-то косы, сплетённые в толстую прядь, коснулись его щиколотки.

Вал шёл вдоль тропы, тяжёлый, как застывшая волна, и каждый шаг вдоль него напоминал Михаилу движение по ребру чьей-то спины, где позвонки – это едва заметные бугры, скрытые под слоем травы. Он чувствовал, что форма этого холма не случайна, её когда-то лепили с намерением, с рукой, знавшей не чертёж, а живую анатомию земли. Глина, покрытая полынью и зверобоем, держалась не просто как почва, она была плотной, спрессованной, как будто её поднимали из глубины и укладывали обратно, слой за слоем, в ритуальной последовательности.

Чем дальше он шёл, тем сильнее ощущал – вал живёт. Это не было мистическим озарением или фантазией уставшего ума, дыхание вала чувствовалось почти физически, едва заметное колебание под ногами, словно где-то глубоко внизу перекатывалось тепло. Михаил машинально замедлил шаг, прислушался. Никаких звуков: ни птиц, ни насекомых, только густая неподвижность воздуха, в котором каждая травинка стояла на своём месте, как страж.

Он остановился у небольшого выступа, глина здесь выглядела более тёмной, и сквозь неё пробивался тонкий корень. Михаил присел и провёл пальцами по корню. Он был странно жёстким, с шероховатой поверхностью, и на ощупь больше напоминал волос, чем растение. Память тут же подбросила ему одну из городских байек о том, как в старых домах находят замурованные косы, оставленные в стенах «на счастье» или «от сглаза». Но здесь, под валом, эта ассоциация прозвучала тревожнее.

– Не трогай, – донёсся голос за спиной.

Михаил резко обернулся. На тропе, всего в нескольких шагах от него, стоял тот же деревенский мальчишка, говоривший о том, что «вал держит». Он держал в руках венок из зверобоя, но теперь трава в нём была смята, как будто её сжимали слишком крепко.

– Почему? – спросил Михаил, уже зная, что ответ вряд ли будет прямым.

– Потому что это не корень, – сказал мальчик, глядя в сторону, будто избегал встречи глазами. – Это волосы.

– Волосы? Чьи?

– Тех, кто остался. – Он произнёс это без нажима, как простую констатацию, и повернулся, чтобы идти дальше вдоль вала. – Не рви, а то всё развяжется.

Мальчик исчез за поворотом, оставив Михаила наедине с мыслью, которая зацепилась за внутренний слух, как репей за одежду: «волосы тех, кто остался». Остался где? Под валом? В домах? Или… в самой земле?

Он поднялся, но пальцы всё ещё помнили жёсткость «корня». Слово «волосы» вдруг запустило целую цепочку образов – женщины в сарафанах, на мгновение мелькнувших на валу, тени, которые он списал на игру света, запах сухих трав, в котором проскальзывала тонкая, едва уловимая нота человеческого тепла, давно остывшего.

Продолжая обходить вал, Михаил заметил, что дома действительно стоят как будто «внутри» него – крыши низкие, скаты плавно сливаются с землёй, так что издалека избы кажутся частью холма. Между ними почти нет пространства, и всё это напоминает не поселение, а единый организм, в котором дома – это кости, а вал – кожа, удерживающая их в форме.

Он достал блокнот и, опершись коленом о землю, стал набрасывать схему: круг, девять отметок внутри, линии, соединяющие их. Но рука то и дело возвращалась к обводке самого вала, и чем больше он вглядывался, тем отчётливее понимал – оберег, символ, кольцо, замкнутость здесь важнее, чем сами дома.

На одном из участков он заметил, что травы растут гуще и выше, а запах их сильнее, чем в других местах. Михаил подошёл ближе и увидел, что земля здесь чуть просела, образуя неглубокую впадину. В её центре торчал деревянный кол, весь изрезанный резьбой: птицы с раскинутыми крыльями, солнцевороты, змеи, переплетённые в сложные узоры.

Он провёл пальцами по резьбе. Линии были глубокие, но гладкие от времени, как будто их шлифовали не руками, а ветром и дождём. И тут он ощутил, что в какой-то момент палец скользнул по надрезу, в котором лежала тонкая нить, не из дерева и не из травы. Он отдёрнул руку и понял, что это снова был волос. Человеческий. Сухой, выцветший, но целый.

– Это не вал, – пробормотал он себе под нос. – Это действительно крышка.

Ветер, налетевший откуда-то сбоку, качнул траву, и на миг ему показалось, что она двинулась не в одну сторону, а будто кто-то внутри толкнул её снизу. Михаил отступил на шаг, не из страха, а из уважения, как отступают в церкви, чтобы не мешать.

Дальше тропа снова свернула, и он почувствовал, что обошёл примерно четверть кольца. Впереди уже виднелись крыши первых изб, вросших в землю, но пока он не собирался подходить ближе. Ему хотелось сначала закончить обход, понять форму и дыхание этого холма, прежде чем войти внутрь.

Вал продолжал идти с ним, как спутник, и с каждым шагом Михаил чувствовал, что он не просто идёт вдоль земли, он идёт вдоль границы, за которой начинается что-то, не терпящее прямых вопросов.

И именно в этот момент, когда он уже привык к однообразию глины, трав и тишины, за его спиной раздался хруст – не ветка, не камень под ногой, а что-то более вязкое, словно земля подалась под весом. Михаил обернулся, но там никого не было. Лишь на валу, в густой полыни, медленно опустился и исчез в траве женский силуэт.

Он стоял ещё долго, пока в груди не отпустило ощущение, что на него смотрят изнутри.

Михаил ещё несколько раз обвёл взглядом холм, всё так же заросший полынью и зверобоем, но теперь, после разговора с мальчишкой, видел его иначе – каждая травинка казалась вросшей не только корнями в землю, но и в чью-то историю, в чьё-то тело.

Он сделал шаг вперёд, намереваясь осмотреть один из домов, крыша которого почти сливалась с верхом вала. И в этот момент в краю зрения что-то мягко шевельнулось. Михаил обернулся, быстро, но не резко, чтобы не спугнуть, если это был человек. На верхнем гребне вала, в колыхающейся от ветра траве, стояли три женские фигуры в длинных сарафанах, с косами, переброшенными вперёд. Ткань их одежды была густого, немодного цвета, будто выварена в травах, и с каждой секунды казалось всё явственнее, что эти женщины смотрят не просто в его сторону, а прямо на него, через него, как на того, кто пришёл слишком близко.

Он не знал, как долго длился этот миг. Может, всего секунду. Может, дольше. Но ощущение, что их взгляды касаются его плеч и груди, было почти физическим. И только он успел подумать – «подойти? заговорить?», как моргнул, и верх вала снова оказался пуст. Лишь трава колыхалась так, будто там прошёл кто-то, оставив после себя невидимую дорожку.

Михаил стоял, вглядываясь в это место, пока сердце не начало биться ровнее. Он попытался списать увиденное на усталость, на игру света и ветра, на склонность глаза дорисовывать силуэты там, где движется трава. Но что-то внутри – та часть, которая не занимается отчётами и планами реставраций твёрдо знало: это были не тени.

Внизу, у подножия вала, один из домов будто отозвался на его мысль – скрипнуло, простонало, как стонет старое дерево в ночном ветре. Михаил замер. Скрип повторился – низкий, глухой, словно внутри дома что-то сдвинулось, перетянулось по полу. Он сделал пару шагов ближе и прислушался. Дом был старый, бревенчатый, с крышей, утонувшей в траве, с потемневшими ставнями, на которых резьба когда-то изображала солнце, но теперь почти стёрлась.

Михаил осторожно коснулся дверного косяка. Дерево было сухим, шероховатым, но под этой сухостью чувствовалась странная, упругая сила, как будто бревно до сих пор жило. Он нагнулся и попытался заглянуть в замочную скважину. Внутри сплошная тьма, плотная, без малейшего отблеска. И вдруг, вместе с этой тьмой, на него хлынул запах – густой, вязкий, словно кто-то перемешал сушёные травы с чем-то тёплым, животным. В этой смеси полынь и зверобой были узнаваемы, но за ними проступало другое – прелый, еле уловимый запах волос, давно отрезанных и высушенных.

Михаил инстинктивно отстранился, выпрямился и огляделся. Вал был всё так же неподвижен, трава тихо шевелилась, но ощущение, что за ним наблюдают, никуда не исчезло. Он шагнул назад, стараясь идти медленно, чтобы не выдать спешки.

– Показалось, – сказал он себе вслух, но голос прозвучал так, будто он не до конца в это верил.

Тишина вокруг приняла его слова, но не ответила, и от этого казалось, что сама земля ждёт, что он сделает дальше. Михаил ещё раз посмотрел на дом, затем на вал и решил пока оставить это место в покое, вернуться сюда днём, когда свет заполнит тьму за дверью.

Он двинулся вдоль вала к следующему участку, стараясь не оглядываться. Но всё время, пока он шёл, у него было ощущение, что на гребне вала снова стоят женские фигуры и провожают его взглядом.

Он как раз собирался свернуть к узкой тропке, ведущей к дому у самого подножия вала, когда сбоку, из-за поворота, вышла женщина. Появилась она так тихо, будто всё это время стояла в двух шагах, просто место не решалось её показать. Чёрный платок плотно обтягивал голову, лишь на висках выбивались тонкие, серебряные, как утренний иней, пряди. Лицо было крепкое, с прямыми, чуть суровыми чертами, но не сухое, в нём была та особая деревенская полнота, которая не от еды, а от долгой, упорной жизни в одном и том же ритме, где труд и тишина делят поровну каждый день.