Самсон Гелхвидзе – Возвращение (Рассказы) (страница 12)

– Служба восстановилась!– воскликнула она, заметив входящих и выходящих прихожан.

– А она и не прекращалась. Ремонт ремонтом, а служба службой.

– Как хорошо,– подумала Надежда Николаевна,– надо будет привести себя в порядок, а вечером исповедаться и заодно причаститься после курортных дел.

– В нашей жизни, мама, добро и зло так перемешались, что только церковь их и может теперь разделить. В погоне и в поисках правды люди так часто забывают об Истине.

– Может, я все-таки поспешила повыбрасывать адреса?– с досадой подумала Надежда Николаевна.

– Нет, мама, нет,– словно угадывая ее мысли и в продолжение своего рассказа,– отозвался Вова, – обратной дороги нет, есть дорога только вперед, в церковь и домой. Теперь нам куда?– останавил он машину на развилке.

–Прямо!– уверенно скомандовала Надежда Николаевна.

После скромно встреченного Нового года и празднования Рождества, Надежда Николаевна получила две поздравительные открытки. Она их ожидала от Клавы и Вячеслава, а получила от Марии Михайловны и Пелагеи Андреевны.

– Не надо мучить себя лишними размышлениями о своих будущих планах в жизни,– подумала Надежда Николаевна,– жизнь сама подсказывает человеку, в каком направлении надо двигаться.

Марина и Вовочка уже ожидали ребенка и завладели помыслами Надежды Николаевны.

– Свято место пусто долго не бывает,– думала она. Как увидят человека освобожденного, сразу прибегут и поглотят. Кто? Да каждый! Охотников на эту радость хоть отбавляй. Только достается человек – жертвой, и лишь тому, кто посильнее и побыстрее. Кто раньше добежит до тебя.

                                                                                10. 1990

ДОСУГ “СИМУЛЯНТА”

Чайки кружили высоко над рекою, парили под мрачным зимним небом. Кругами продвигались навстречу друг дружке.

– Интересно, ведают ли они, что на Земле ничто не вечно?– думал сутулый молодой человек в старом твидовом пиджаке, наблюдая у окна полет белых птиц в воздухе.

Сохранить крылья до будущего лета, может быть, удастся только удачливым.

Конец осени не сулил теплой зимы, как часто бывало в этом городе.

– Дожить до будущего лета! Неужто они понимают это, или живут, не ведая себя, просторы неба беспрестанно бороздя?

– Разве забота их лишь корм да семья?– все стоял у окна и с чувством сострадания посматривал на беспомощных птиц Тамаз.

– Ну, почему же они парят, не махая крыльями, лишь по небольшому, словно заколдованному, кругу,– недоумевал он. Будто ненастоящие… Или, может быть, по-другому они летать не умеют? Или и впрямь отупели? Почему бы и нет, если такое свойственно даже людям…

Сейчас Тамаз испытывал именно такое состояние. И виной тому был не предстоящий отпуск, а затянувшееся до сегодняшнего дня поступление оборудования.

Работы в управлении было много, у него, естественно, тоже, но он явно тянул, не засиживался за работой, словно делать совсем было нечего.

– Черт знает что,– злился он на себя,– сорвал отпуск, рвался сюда, а здесь вот что творится, просто безобразие. И никому нет дела. Каждый делает только свое, защищает лишь свой престиж и свои интересы, а что до общего: ай, да ну их!

Прижмет с планом, тогда и закопошатся. Я, в конце концов, человек маленький, всего какой-то вшивый инженеришка, только недавно окончил институт,– урезонивал себя Тамаз. -Но моя совесть чиста. Видит Бог, я делал и делаю все, что было и есть в моих силах.

Паршивцы и сами бездельничают и нам не позволяют нос во что-нибудь сунуть, словно мы запутаем что или не разберемся. Тупеешь, конечно, когда ничего не делаешь, но и когда делаешь то, что не по душе, не до конца по правде, и не полностью по твоим возможностям. Неужели это так непонятно?

Зачем же губить специалистов и тормозить прогресс, убей, не пойму!

Он негодовал, отчаивался, и всякий раз дело кончалось тем, что лишь торопливо выполнял неотложное, да и то, кстати, не всегда сполна и высококачественно.

Последнее происходило не по его вине, это знал лишь он сам и лишь некоторые, что работали и общались непосредственно с ним.

Виновным он себя отчасти все же считал, и постепенно в его сознании утвердился статус работника неполноценного, что-то до конца не понимающего и не улавливающего, впрочем, не только в профессиональной области.

Все это подавляло его оптимизм и высокий духовный настрой первых лет.

И так постоянно, почти всю жизнь: желание хоть что-нибудь и как-нибудь изменить в лучшую сторону на работе или в быту то разгоралось в буйное пламя, то затухало в легкую хрупкую мечту.

Всякий раз дело кончалось тем, что он оставался на прежних позициях рядового инженера, которому суждено тянуть лямку, словно расплачиваясь за свои мучения, терпение и лжерадости, усеивающие весь пройденный им путь до точки, достигнутой сегодня.

Единственным утешением было доверие и моральная поддержка главного инженера, который хотя и замечал ошибки и промахи в работе молодого специалиста, но с надеждой смотрел на него, нет-нет да и поручая самые “горячие точки” дела.

Но сейчас главный инженер был в отъезде, а мнение Тамаза мало кого занимало.

С первых же дней Тамаз почувствовал себя в кабальной зависимости и понемногу сникал. Способствовали этому и усилившиеся дисциплинарные меры, требование безукоризненно расписывать поминутное местонахождение.

Излишние формальности сказывались на нем пагубно. Он не смел возражать, не мог не отмечать в себе нарастающего негодования, постоянного раздражения, чувства некоей неприятности, переходящего в изнурительную и продолжительную скуку, в ощущение тяжелого затягивающего болотного пласта под собой.

Силы таяли, он чувствовал это как никто другой. И не только ожидание, а уже и видимость конца моральной и духовной жизни сокрушали его, высвобождали неведомые доселе заградительные, защитные резервы.

Он метался, как зверь в клетке, из одной стороны в другую, все более убеждался в том, что помощи ждать неоткуда и что единственно правильный выбор – ожидание и смирение с участью. Но к беде добавлялось то, что и эта констатация не утверждалась надолго в его сознании. Забывая о сделанном на днях выводе, он начинал все сначала. Разница была лишь в том, что интервалы между каждым “сначала” все удлинялись, и он это осознавал.

Глубокая обездоленность и ошеломляющая пустота все больше и больше сковывали его цепями, все чаще диктовали свои условия жизни.

Боль не столько за свою беспомощность, сколько за реальность происходящего надолго овладевала им, терзая измученную душу.

Помнилось, как после окончания учебы ему то и дело мерещилось, что он идет вдоль непреодолимой высокой и длинной стены, с надеждой ищет в ней спасительную дверь или хоть крохотную лазейку, чтоб проникнув сквозь эту толщу каменных плит, навсегда откинуть и освободиться от своих пороков, промахов и поражений, выйти из серости и темноты в ясный Свет.

С каждым разом он двигался медленнее и медленнее, падал, вновь подымался, снова шел и вновь падал. Поглаживал обеими руками полугладкую поверхность стены, словно надеясь обнаружить наименее прочное место, с тем, чтобы его проломить. Но все было безуспешно.

Ему казалось, что это длилось долго, всю жизнь, вечность, и он измотался морально настолько, что был уверен: ни за что не пройдет даже сквозь золотые ворота в стене, кто бы его ни просил, кто бы ни умолял. Он привык падать, а потом подыматься и идти, и снова падать. Другой жизни он не ведал и ведать уже не желал.

И только теперь догадывался, что со многими рядом с ним происходит такое же, и он никогда не понимал причину их халатности и распущенности так ясно, как сейчас. Но от этого ему не делалось лучше.

Вечером, после ужина, Тамаз почувствовал утомление с еще большей силой.

– Прошло вот уже более двух недель, как я вернулся из отпуска, а Гиви так и ни разу и не заглянул,– думал он с грустью. – Обижается, наверное. Но за что? Проходит каждый день, по пути на работу и обратно, мимо моего дома, а мне нужно специально выкраивать время, чтоб навестить его. Подумаешь, какой гордый, а может, у меня гордости и побольше…

Он отпил последний глоток горячего чая, поблагодарил маму за ужин.

– Нет, нельзя так думать, черт побери, может что-то с парнем случилось. Придется зайти!

Преодолевая утомление и вялость, влез в плащ, поворошил рукой волосы, посмотрел на себя в зеркало.

– Я, мам, пошел гулять. Возможно, приду не скоро…

– Счастливо тебе. Конечно, гуляй себе, пока молодой! Что со старой матерью дома сидеть.

Ему не раз приходилось отчитываться перед мамой.

Он в бессильном отчаянии махнул рукой и вышел, громко захлопнув дверь.

Идти к Гиви предстояло по крутому узкому подъему.

Такой темноты здесьТамаз никогда не помнил.

– Многое, конечно же, пришлось Гиви перенести. Я всегда делал для него все, что мог, и никакого намека на упрек, все от чистого сердца.

Сейчас, когда Гиви ремонтировал свой новый дом, ему, как никогда, нужна была поддержка друга. Походило на то, что Тамаз отвернулся от него.

– Черт бы его побрал! Дай Бог увидеть его сейчас в здравии, но ему порой свойственно никого и ничего не видеть, кроме самого себя, Как будто в мире существует только один побитый жизнью Гиви.

Подъем Тамаз миновал сравнительно легко, без одышки.

– Вот это да!– подумалось ему. Отпуск хоть и треплет частично нервы, но дело свое делает,-заключил он.