Самат Бейсембаев – Изнанка. Том 2 (страница 55)

— Я убью тебя, — вдруг все же излился я, не сдержав порыва. Его вид, будто не держал он меня вопреки воле моей, а наоборот даже сохранял и оберегал от всяких опасностей, словно любящий родич или защитник какой, напрягали во мне каждое воспоминание.

— Убьешь, убьешь, — бросил он снисходительно, махнув рукой. — Но прежде лучше расскажи как ты поживаешь. Чем занимался все это время?

— Вершил справедливость.

— Что-то уж больно потрепала тебя эта справедливость, — водил он по мне своими мерзкими глазами с ног до головы, нигде конкретно не задерживаясь. — Все вы борцы за справедливость такие воинственные, куда бы деться. Вечно норовите куда-то залезть, будто бы сумеете спасти всех или изменить этот мир. Только вот хуже делаете для других. Мир уже давно сформирован, и законы в нем установлены. Нечего тут трепаться о всяком.

— Не мы, так потомки увидят наши кирпичи, и отстроят ими нужное время.

— Да чтоб тебя, глупец, какая разница, что будет потом, — гаркнул он в раздражении и продолжил подобным тоном, — какая разница, что будет там, где нас нет и скорее всего не будет. Думай о себе, береги себя, заботься о себе. Кто, если не ты? Если бы каждый думал о себе и заботился о себе, то не было бы в мире тех, кто нуждается в помощи. Чужая забота делает человека слабым.

— Вот именно, если бы в этом мире не было думающих только о себе, то и не было бы страждущих, бедных и прочих бедолаг. Именно такие как вы и привносите притеснение, убиваете невинных, отнимаете чужое, заставляете страдать, пока пируете, покрывая свои тела мерзким жиром. Вас и нужно убивать, чем я, собственно, и занимался.

— Все, хватит, ты меня утомляешь. Какой-то глупый диалог. Добро, зло, потомки, справедливость и прочая хрень — оставь это всяким дармоедам философам. Утомил, — бросил он в конце, развернулся и закрыл за собой дверь, снова оставив меня наедине с самим собой в этой тьме с проблесками света в щелях двери.

Мне стало вдруг обидно, до боли обидно все от той старой, изнывающей так сильно, раны — несправедливого устройства жизни. Почему подобные ему люди завладевают положением, а те, кто стремиться, или по крайней мере просто не причиняет никому вреда и живет себе в тишине, вынуждены оказываться в убытке собственной свободы?

Не найдя ответа, а, быть может, просто себе не признаваясь, боясь, что правда компрометирует меня перед собою же, банально завалился спать.

Открыл глаза внезапно, но не сразу этого понял. На мне словно были шоры, и приходилось усиленно мотать головой, но чем сильнее я это делал, тем меньше видел. Все ускользало, иногда резкими, а иногда плавными картинками перетекая из одного состояния в другое. Первая логика — дует ветер. Однако я его не чувствую, но знаю, судя по тому как колеблются кончики материи на грязной от сажи палке. Это штандарт. Попытался задуматься об этом, но тут же мое внимание перевелось куда-то в сторону, даже сам не понимая куда. Все так размыто: и вокруг, и в голове, и даже руки собственные я не вижу целиком, хотя знаю, что шевелю ими. Это тоже странно — я образно знаю, но не чувствую. Я знаю, что дует ветер, но кожа этого не ощущает; я знаю, что стою на поверхности, но ноги не упираются в опоры; я знаю, что стоит острый запах, но нос в бессилии. Я знаю. И я знаю, что вокруг лежат бездыханные тела, а ветер приносит смрад. И еще я знаю, что эти люди погибли от рук притеснителей, не сумев и не имея сил защищаться, словно домашний скот на заклании, полностью подвластные желудку своего хозяина. И ощутил гнев; не осознание, а какая вспышка прошлась во мне, дав ощутить себя. Теперь совсем наоборот: чувство есть, но нет знания этого чувства. Слезы одна за другой каплями стекает по моим щекам; плечи и пальцы дрожат; горло пытается выть, но грудь слишком защемило. Все эти люди каким-то образом, не знаю как, но они мои, и грусть от их потери разрывает изнутри.

Открыл глаза внезапно, и сразу все понял. Дышу тяжело и весь горю. Чувствую, что по щекам льется влага, а губы вкусили соответствующий привкус. Прикрыл глаза и успокоил себя. “Это просто сон, просто еще один очередной, дурацкий сон”, - произнес я себе вслух, как напоминание, чтобы осознать то, что в мыслях.

Так прошло, как мне казалось, утро. Минуло несколько часов с тех пор, и у меня было время обдумать мои, так сказать, грезы. Только, наверное, сейчас, спустя время в реальности, пришло откуда-то извне осознание, что эти люди — все те, кто в жизни моей был дорог мне. А пали они от руки таких, как Радогир, что считают, будто бы им положена определенная вольность, благодаря их, впрочем, как они сами себе надумали, рождения или жизненным завоеваниям. Животный мир — вот, где они обитают и полагают, что в нем живут и другие. Грызут, пока не придут челюсти крупнее. “Что ж…” — невольно мои губы разошлись в диком оскале, как у злого хищника, как предзнаменование будущих столкновений.

— Обдумал мое предложение? Принимаешь? — спустя несколько часов Радогир сидел напротив меня и отторгал своей раздражающей ухмылкой.

— Какое?

— Снова вернуться к старым, добрым временам, когда мы были друзьями. Ну или хотя бы, когда ты не хотел меня убить.

— Я всегда этого хотел.

— Тогда еще лучше: нам есть куда расти и к чему стремиться. Дружба, основанная на общей выгоде — самая лучшая. Ты мне даешь защиту, а я тебе кров, еду, и другое… женщин, в конце-то концов. Не будешь же ты всю жизнь вот так оборванцем ходить, в сказки свои про справедливость веря.

— Мы разве ведем переговоры? — вдруг взглянул я на него лукаво.

— Конечно, ведем, — ответил он не задумываясь, однако на ошейник глаз бросил. — Только все же пойми меня: я не могу рисковать. Моя жизнь представляет ценность.

— Какую же?

— Не какую, а для кого, — цокнул он. — Конечно же, для меня. Моя жизнь, само собой, является ценностью для меня.

— Вечные забавы, ехидства, столько слов и все пустые — подобные тебе почему-то полагают себя, как ты выразился, ценностью, когда как на самом деле просто прикрывают собственное одиночество и, пожалуй, внутреннюю, где-то там на краю, отверженную собственным страхом, убежденность в своей никчемности.

На секунду он замолчал, а по выражению казалось, будто бы он за непонимающей мимикой пытается что-то скрыть. Впрочем, свет здесь падал неловко и кое-какие моменты я мог упустить или дополнить ошибочно.

— Любишь ты все усложнять, — бросил он и одновременно поежился. — В этом твоя проблема: тебе стоит отбросить все эти твои высокие взгляды, и просто начать жить, если ты, конечно, жить вообще собрался. По опыту скажу, что такие как ты долго не проживают — обязательно принесут себя в жертву во имя придуманных идеалов, о которых все сразу же и забудут.

Внезапный шум исходящий снаружи прервал мой ответ, даже не дав ему начаться. Я было не обратил на него внимание, мало ли, что там может происходить, но реакция Радогира, когда он беспокойно оглянулся, подсказало мне, что так быть не должно. И я был прав в этом суждении. Спустя непродолжительное время, с усилением шума, на пороге оказался знакомый силуэт. Кого, кого, но не его точно я ожидал увидеть.

— Тимотиос? — впрочем, это было вполне логично, зная его отношение. — Так и знал, что в моем пленении замешан ты, — на одном резком выдохе выдал эту фразу, но затем снова заметив лицо Радогира понял, что ошибся.

— А ты что еще за Тимотиос? — резкий удар в челюсть имел способность менять любые планы и он свалился на землю, как набитый мешок.

Тут в проходе появились Рурк и Колпак. Второй, бросив быстрый оценивающий обстановку взгляд, направился ко мне и стал освобождать от пут. Наверное, все это время мое лицо приобрело, не будет сказано принижающий, ошарашенный вид, чему Рурк время от времени, когда не был занят наблюдением потенциальной опасности, усмехался.

— Что вы здесь делаете? — нарушил я устоявшуюся на время тишину, когда каждый понимал свою роль и просто этим занимался.

— Тебя спасаем, а то ведь не ясно, — саркастически ухмыльнулся Тимоти.

— То есть я хотел спросить почему вы здесь, то есть почему вы меня спасаете? Вы ведь уже должны были покинуть город.

— Тебе правда сейчас нужны эти ответы или все же позаботимся, как нам отсюда сбежать?

Здесь пришел в себя пленитель и что-то тихо промычал. Одним движением его подняли на ноги. В это время меня окончательно освободили от цепей и я, наконец, мог растереть себе руки и ноги в тех местах, где были наложены оковы. Тимотиос вышел наружу для наблюдений, исчезнув; впрочем, звуки его движений давали понять, что он рядом. После небольшого мычание, Радогир совсем замолчал, ладонью накрыл свою челюсть.

— Снимай с него ошейник, — невзначай бросил ему Рурк, словно отдавал приказ одному из членов отряда разжечь костер или какое другое бытовое действие совершить.

Кряхтя, покачиваясь и как-то показательно вальяжно, как бы показывая, что даже в таком положении оставляет за собой право хозяина, он поднялся на ноги; аккуратно, насколько это возможно, вырвал кусок ткани из своего рукава, затем также показательно медленно сложил его, и приглаживая, вытер выступившую из нижней губы росинку крови, при этом как бы между делом бросив свое “нет”. Здесь Рурк, как всегда не теряя самообладания, направил на него, как мне показалось, слегка спрятанный восхищенный взгляд. Признаться, даже меня он впечатлил. Я ожидал того, что он будет паниковать, но он не растерял себя, более того попытался взять ситуацию под контроль.