Самат Бейсембаев – Изнанка. Том 2 (страница 52)

— Благо в мире есть люди разумные, которые так не считают. Иначе бы никто не стремился к просвещению, а у власти сидели бы лютые тираны, — откинулся я назад, упершись об спинку стула.

— Вы, правда, в это верите? В свои слова? — удивился даже он, хотя ничего такого я здесь не усмотрел.

— Чему ты так удивляешься?

— Признаюсь, считал это элементарным для людей из такого круга, как вы. Поэтому я немного обескуражен. Честно, я обескуражен, — в момент мне казалось это своего рода издёвка, но видя его твердое выражение, я понимал, что он серьёзен.

— И о чем же ты? — спросил я спокойно, не внося колебания в голос.

— О дубине и разумных людях. Разумные люди на то и разумные, что держат за поясом самые огромные дубины. Формы отличаются, но суть всегда одна. Вы думаете, просвещение ведёт людей вперед, или, скажем, тот же разум? Нет, право ухищрения в методах убийства дает людям то, что мы именуем цивилизация. Первые люди объединялись в племена, потому что так было легче ловить дичь или защищаться от хищников, ну или отбирать у других людей, или также защищаться от других людей. А медицина — как, если не на войне изобрели большинство средств к лечению, потому что легионеров нужно было, как можно скорее возвращать в строй, чтобы они шли убивать. А учения — люди накапливают знания и навыки, передают их и учат им своих детей, только чтобы те потом стали сильнее и лучше убивали других людей. Вам достаточно взглянуть куда больше худеет казна — именно на военное дело. На дубину. Вот скажите мне, сир Деннар, почему мы напали на соседнее королевство? По какому праву? Защищали честь. А разве стоит оскорбление одного человека жизни тысячи других? Что сделали те другие, которых вы шли убивать, только если не хотели быть свободными? Или это вы шли их освобождать? Возвращали земли у тех, кто вернул ее до этого. Война, говорят вам, штука благородная, где вы станете героями, и вас будут чествовать. Нет, сир Деннар, война — это дерьмо, сплошное дерьмо: сначала вы срете поносом от сплошной дизентерии, а потом срете перед боем от страха. Война — это крики, стоны, кишки наружу, кровь, грязь, еще раз кровь, моча, опять говно, и все это смешивается в одно. А цель всегда одна, обертка лишь разная — деньги и дубина, потому что больше. Не жизнь, а залупа какая-та.

— Должен сказать, я немного разочарован. Не от слов тобой сказанных, а словам сказанных тобой, — сделал я акцент на последнем слове. — Мне казалось, что ты куда умнее. Очередной раз убеждаюсь, что умный и разумный разные представления.

— Знаете, теперь я начинаю ненавидеть себя еще больше, — выдохнул он и вместе с тем неоднозначно повернул подбородком. — В прошлых наших беседах вы как-то сказали, что большинство людей добрые, но деяния злых звучат громче. Простите, но я с вами не согласен и придерживаюсь прямо противоположного и чуточку иного мнения: большинство людей злые, но и добрые не совсем их заглушают. Дело все в системе. Если бы не система — законы, страх перед потусторонним, или какие-либо еще установки внешние и внутренние, — сдерживают их, в ином случае человек бы погрузил всё в хаос, желая лишь собственное «Я». Но, тем не менее, при всем моем желании уйти в отшельники — построить себе хижину где-нибудь в отдаленности, завести скот, сцеживать сыворотку для сыра и копать грядки в огороде, — я остаюсь существовать с людьми, не в силах покинуть общество. Когда я с ними, значится, я их всех ненавижу, но стоит мне остаться наедине, я хочу вернуться к людям. А теперь вот вы сказали о своем разочаровании, и это меня обидело, хотя не следовало, ибо я внушал себе, что плевать хотел на чьё-либо мнение. Видимо со мною что-то не так.

— Всё так. Все люди нуждаются в ком-то. Ты же пытаешься сломать эту заповедь, но не получается, да и не получится, поэтому ненавидеть себя за это не очень правильно. Вся твоя проблема в том, что ты слишком долго был сильным.

— Вы допустили ошибку, сир Деннар, — он взглянул на меня своим этим взглядом как бы о многом говорящем, и тем временем все скрывающим.

— Какую же? — спросил я просто, без выражения чёткой интонации.

— Заигрались в этакого доброго дружка, который всегда поддержит словом. Давайте оставим эти игры и скажем честно, что плевать вы на меня хотели, а лишь только пытаетесь склонить меня к себе, дабы получить необходимую информацию. Но как вы хотите меня склонить, если только что отдалили? Вы же сами сказали, что я сильный человек. Полагаете, сильный человек допустит, чтобы к нему проявляли жалость? Этим вы только его отвратите.

— Возможно, и так, — повторил я его взгляд нарочно, чем-то делая так, будто бы мы с ним стали ближе. — Несомненно, сильного человека раздражает жалость, ибо это есть сомнение в его силе. Однако это правило имеет своё исключение: оно работает, если есть лицемерие и ложь между двумя. Я же… я же, не знаю, убедит это тебя или нет, не изображаю роль «этакого доброго дружка», как ты выразился. Единственно хотел помочь тебе, потому что просто так, потому что тебе это нужно, — и после небольшой паузы, во время которой я перевернулся, продолжил, — не важно, забудем. Ты прав — мне нужна информация, и ты знаешь какая.

— Такое не получается просто, уж простите меня за мою наглость.

— Что ты хочешь получить? — понял я его намёк.

— Нет, не свободу. В данных обстоятельствах свобода для меня означает все равно, что смерть, — мягко он улыбнулся, и я снова что-то уловил. — И ничего из того о чем вы подумали. Мне нужна более ценная вещь, чем все это: мне нужна информация. Знания за знания.

— Спрашивай, — не стал я даже пытаться сопротивляться.

— Расскажите о себе. Странно это все выглядит — забрал вас к себе Сенд, я об этом. Почему?

— Мне кажется, ответ очевиден — я обладаю силой. Разве ты сам об этом не упоминал?

— Упоминал; это я хорошо помню. Однако может быть, я все же что-то путаю, но было бы как-то наивно предполагать, что Гидеон лишь из-за одной силы пойдёт против императора. По сути, даст ему щелчок по носу. Здесь кроется что-то еще, что знает лишь узкий круг лиц. И мне было бы лестно и очень приятно быть в их числе.

Я задумался. Все же тайну обо мне стоило держать за закрытыми замками. Признаться, я не сильно понимал, почему так поступал, задаваясь вопросом «а что такого может случиться?», но ответом «лучше поберечься» старался, чтобы как можно меньше людей знали ответы моего происхождения, моего появления здесь, в этом мире. «В этом мире» — это даже звучит немного странно, слишком иррационально для мозга, одно из стремлений которого искоренить всякий дискомфорт логическим объяснением. Взглянул на глухие, шершавые стены, на его жухлые руки, бросил фантомный, стараясь скрыть движение головы, взгляд на неподатливую дверь, и принял то пренебрежительные «и так сойдет, а что такого-то» мужское решение.

— Ты прав, все не так просто, — с выдохом ответил ему.

Его лицо озарила удовлетворительная и одновременно искушенная разыгравшейся фантазией улыбка.

— Дело в моей необычности, если это так можно назвать, — начал я зайти с расстояния, но что-то подумав, решил сократить путь, не все же не совсем. — Что ты знаешь об этом мире?

— Что в нем царит жестокость, — коротко, практически не задумавшись, ответил он.

— Эмм… да. Впрочем, сам виноват — надо лучше формулировать вопросы. Коротко говоря, этот мир не единственный мир, который существует.

— Так, — напрягся он, немного что-то уже соображая.

— Коротко говоря, я не из этого мира. Из другого. Почти такого же, но все же иного. Пришелец, одним словом. Не знаю, что точно происходит, но, как мне кажется, от этого я не только диковина какая-та, а еще и сильнее. До какого-то времени это было лишь моей теорией, оно и сейчас остается, только уже менее чем более, потому как нас было трое, и вот один из моих сотоварищей, скажем так… ты, наверное, о нем слышал, или нет — не важно, в общем и целом, Максимилиан, которого на самом деле зовут Максим, также показал с себя с той же стороны, что и я — огромную силу для своей подготовки и прочего. Опять, коротко говоря, вокруг меня происходит одна большая и длинная вакханалия, чего я, собственно, не очень дотягиваю своим разумением. Не понимаю… не совсем понимаю… всего, — последнего говорить я не хотел, но уж больно хотелось выговориться, вот и вылетело.

Он молчал. Замер, ни дрогнул даже ни один мускул на его истрёпанном лице. Но одновременно с этим, я невидимым взгляду зрением наблюдал в нем огромный процесс осознания услышанного. Наверное, сперва он решал, издеваюсь ли я над ним или нет. Затем как бы делая намёк на моё благородство, обстоятельство и всё такое, понял бы, что никакой издёвки с моей стороны нет, а раз нет — значит, мои слова правдивы. Однако и поверить в такое сложно. Вот он и замер. Поверить — то поверил, теперь осталось осознать. Или же наоборот — услышанное осознал, теперь осталось поверить.

— Хмм, — спустя время все, что он смог выдавить из себя.

— Да, — кивнул я ему в ответ.

Продолжили молчать. Он уткнулся взглядом в одну точку где-то у подошв своих ног и очень усердно думал. Я ему не мешал.

— Простите меня за эту паузу, — на что я просто пожал плечами. — Я всякое был готов услышать, но не такое. Это… это… слишком даже для такого как я, что многое в своей жизни повидал. Однако… даже не однако… нет…в общем, я не знаю, что сказать. Все вопросы в голове кажутся такими глупыми. Кем вы были в прошлой жизни?