Самат Бейсембаев – Изнанка. Том 2 (страница 38)

— Максимилиан должен победить, — обратился я к Вэлиасу, после недолгого, тянущегося в тишине, раздумья.

— Победа должна быть…

— Да.

— Будет сделано.

— Все должно быть…

— Нумед, — укоризненно произнес он мое имя.

— Извини, дурная привычка. Даже не понимаю, откуда она у меня взялась.

— Так бывает, когда исполнители слишком глупы, и им приходиться объяснять чуть ли не на пальцах, как малым детям. Иначе все напутают или вообще не сделают, а если и сделают, то лучше бы не делали. Ты вообще замечал, что глупых людей намного больше, чем разумных? Бестактных, невоспитанных и прочих.

— Возможно, — не спешил я согласиться с ним, сначала принужденно уйдя в немое рассуждение.

— Двуногие мрази, — раздражение вылилось из него столь неожиданно, что я встрепенулся.

— Откуда такая нелюбовь к людям, друг мой?

— Не к людям; я же сказал: двуногим мразям. К людям я отношусь нормально.

— И кого ты относишь к этим, как ты выразился, двуногим мразям? — поставил я бокал на столик, весь подобравшись для внимания. Не могу припомнить, чтобы Вэлиас когда-либо выражался столь резко и вообще проявлял такие сильные эмоции.

— Кого я отношу к таким? Думаю, примерно семерых из десяти, — не совсем тот ответ на мой вопрос, но я не стал его поправлять. — Заметил, что если есть поручение, то я отдаю его одним и тем же людям, а в иных случаях и вовсе некому довериться. Остальные бесполезны. И так везде. Можно их убрать и разницы вообще не ощущается. Даже лучше станет.

— У тебя случилось что-то конкретное? Я просто не могу понять, откуда такое.

— Не случилось, а скорее накопилось. Вот ты сейчас дал задание, и оно не сказать, что уж очень сложное, хоть и специфичное. Хотелось бы мне сейчас просто сказать кому-то «сделай», и не думать больше, а заняться другими такими же важными делами, но нет: необходимо будет все контролировать от самого начала и до конца. Не справятся, ибо глупые. Надежных совсем мало. Да что уж там про надежность, а хотя бы сообразительных, — прикрыл он глаза, пытаясь унять нахлынувшую волну.

— С этим согласен: надежных мало. Но убрать их, и станет лучше — я с тобой не могу согласиться.

— Неужели тебе не хочется уничтожить эти неугодные рода?

— Рода нет; они, как бы выразиться лучше, есть необходимое зло, которое держит тебя в тонусе. Если у какого-либо человека будет безграничная власть, в конце концов, он и будет бесконечно расслаблен. Ослабеет, одряхлеет, а вместе с ним империя. Этим воспользуются враги. Как бы мне не хотелось иметь безграничную власть, но я не могу оставить подобное своим потомкам. Поэтому рода — ну нет, — покачал я головой, — отдельные личности — да, но не рода целиком.

— Как-то уж слишком рассудительно для монарха ты говоришь о власти.

— Так давай выпьем за это, — поднял я бокал, — за рассудительность!

Хрусталь издал тонкий звук, и вино впиталось нами.

— Да и к тому же, — этот разговор навел меня на новую мысль, — иногда из даже худших людей бывает толк. Вспомни, кем был отец Волкера.

— Этот пьяница дал бы любому заправскому матросу фору на несколько бутылок.

— Вот, вот, — покивал я. — И теперь посмотри, какого отпрыска он дал. Будем справедливы, Волкер однозначно великий маг. Быть может, иногда чересчур экстравагантный, но, без сомнения, самый сильный маг империи. Признаюсь честно, не хотел бы я оказаться в чистом поле с ним один на один.

— Что есть — то есть. Кстати, где он?

— Право, скоро должен быть здесь. Сказал, что задержится. Опять, наверное, в своей лаборатории застрял. Знаешь же его.

— Да, фанат своего дела.

— Не фанат, а фанатик, — многозначительно двинул я бровью.

— Вот и еще один тост, — поднял он бокал выше, — за фанатиков своего дела…

— …если это дело благое, — отсалютовал я.

— Если это дело благое, — отпил он глоток. Спустя некоторое время заговорил вновь. — Возвращаясь к предыдущей теме: получается, если исходить из логики тобою сказанного, бесполезных, будем называть их так, не стоит вообще трогать и они, к тому же, будут кормиться за счет других? Как-то это несправедливо.

— Мир, к нашей с тобой радости, выстроился так, что, если ты бесполезен обществу, тебя это погубит. Работаешь — ешь, не работаешь — голодаешь. А никто не хочет голодать. И не стоит забывать, что порок — это не преступление, чтобы наказывать.

— Так ли это? — проговорил он с намеком.

— Порок, который не приносит прямого вреда другим — не преступление, — дополнил я собственные слова.

— Предложил бы новый тост, да не хорошо это разводить столь великолепное вино на столь нижайший повод. Давай просто насладимся этим вкусом, — уловил я в этом его жесте одну его дурную привычку, которая преследует наши разговоры всю жизнь, и которая, твердо заявлю, раздражает меня каждый раз, но быстро забывается из-за своей мизерности, затмеваясь другими хорошими качествами: всякий раз, когда разговор заходил в более серьёзное русло, он выводил его снова на поверхность пустыми словами. Не хотел он думать о сложном — вот и все на этом. Наверное, еще и этим фактом я поразился, когда он вдруг так резко выразился намедни.

Открылась дверь; влился Волкер, внешне невозмутимый, что и выдало в нем нервозность. Обменялись приветствиями; мы ожидали его слов, он собирался с мыслями.

— Как ты? — наконец, не дождался я его, предвещав, что он так и будет сидеть, смотря куда-то в сторону, и был в этом «как ты» не стандартный интерес его делами, а тот самый тон, подразумевающий под собой ожидания интимного характера ответа. То есть «я знаю, что что-то есть, и ты знаешь, что я знаю, поэтому не тяни и рассказывай».

— Я был в лаборатории весь день, — отпил он вина. — Все пытался воспроизвести тот самый его маневр, которым он так озадачил меня на экзамене. Я вам рассказывал, — мы кивнули. — Чтоб меня съели с потрохами, лоб о стену расшиб, а ничего так и не получил. Как это вообще понять — «отнял свет»? Сказал так, будто всего лишь удочку выудил из пруда. Есть что-то такое,…он не досказал всего, иначе бы я понял, или он настолько одарен и гениален,…нет, что-то кроется еще, чего он не соизволил объяснить, хотя, будет честно отметить, я сам не спрашивал, — в конце, уже вовсе перейдя на шепот, бормотал он. — Надо последить за ним на дуэли, и, главное, он должен выжить. Нумед, друг, прошу тебя, об этом нужно позаботиться. Ты же знаешь, я редко тебя прошу об услугах, но сейчас случай особенный.

— Прервись, — поспешил я, пока он не стал окончательно жертвовать своей гордостью, — мы уже все решили и все будет сделано.

— Что будет сделано?

— Право, зачем оно тебе нужно? Оставь это нам. Тебе будет достаточно знать, что мы с тобой одного мнения, — мои слова возымели эффект и он остался тем прежним, слегка надменным и одновременно простоватым, могущественным магом.

— Тост? — поднял руку с хрусталем Вэлиас.

— Почему бы и нет; вполне приемлемый повод, — окончательно осушили бокалы.

Интересно чем и какой логикой они руководствовались и прибегали ли вообще к этому человеческому дару, когда решали время своей дуэли? Полдень…если у тебя имеется выбор времени, то считаю это худшим выбором из всех из-за очевидной такой причины, как солнце. Сейчас не кулаками махать надо, а лежать на пригретом обжигающе-нежном песке у берега моря, да жизнью наслаждаться. Сразу вспомнил свои юные дни, когда был освобожден от всяких обязательств и дум с ними связанными. Золотые были времена! А впрочем, это та самая интимная часть отношений человека со временем, которые так сложно окутать пониманием. С возрастом, когда забвение будущего все ближе и ближе, эти нити ласки окончательно переплетаются в замысловатый клубок — «раньше было лучше». Это когда же? Когда были бесконечные набеги кочевников и наши люди падали на землю пачками? Или, может быть, когда гибли мы от всяких болезней, как словно падеж скота? Хм, наверное, все же когда законы существовали лишь во цели сильных — да, да, и такое было, — а все остальные были на уровне какой-нибудь грязной, голодной псины. Бред и еще раз бред: лучше времени, чем сейчас не существует. Горячусь что-то я, а надо бы отдать внимание тому, что вокруг происходит. Собственным мыслям всегда время-то найдется, а вот момент вокруг — он уходит безвозвратно.

Люди рассаживались по своим местам, ожидая начала, на арене. Давеча мы с Вэлиасом посовещались, где вопрос стоял приходить или нет. Все-таки император и какая-та там драка двух. Но именно в этом и крылась своя изюминка: дуэли, из-за своей редкости, всегда привлекали огромное внимание. Поэтому появиться здесь мне не должно стать поводом для излишних спекуляций сплетнями окружающих.

Вот и к центру, друг напротив друга, из боковых входов, проследовали непосредственные виновники сего сборища. Наш будущий, как мы рассчитывали, победитель шагал удобно: на нем были темного оттенка свободные штаны, матерчатые с твердой подошвой обувь на туго завязанном шнурке, плотно прилегающая жилетка застегнутая вытянутыми пуговицами, которые цеплялись за пришитые петельки. Строго, не броско, к месту — отличный выбор гардероба. Шел он, тем временем, показною походкой, стараясь выдать свое превосходство и полную уверенность в себе, чем, кажется, наоборот производил обратный эффект. Малец явно нервничал. Я слегка усмехнулся, вспомнив свой первый бой, где ты, живший всю жизнь в тепличных условиях дворца, выходишь на поле битвы с едва пробившимися усиками на верхней губе, и понимаешь, что учитель хоть и лупил тебя на тренировках, а все же опасность никакой не представлял, кроме разве что пару сломанных ребер. Волей не волей, сколько не силься, а нервы дают о себе знать, а тут ты еще и принц, и вдохновитель в одном лице, который не должен позволять сомнениям булькать, словно ты и не человек. Легионеры начнут роптать, а недруги предвкушать.