Самат Бейсембаев – Изнанка. Том 2 (страница 34)
— Вико, ты прости, но сейчас я совсем не соображаю. Мы можем отложить разговор на потом? — ответил я как можно мягче.
— Кажется, у тебя и правда был очень тяжелый день, — дотронулась она до моей щеки. — Хорошо, давай отложим этот разговор. Только с одним условием.
— Каким?
— Ляжем спать вместе.
— Мы и до этого ведь спали на одной кровати, — слегка не понял я ее. Снова.
— Разве это можно назвать на одной кровати? Так солдаты спят, когда наконец находят случай поспать на кровати. А я хочу, чтобы ты меня приобнял. И тем более, — слегка засмущалась она, — меня начали беспокоить кошмары и мне страшно.
И вот теперь мы лежим вместе, а я вдыхаю запах ее волос, обхватывая одной рукой ее талию. Приятно, однако. Вот что за день? Безумный — иначе и не скажешь, но, несмотря, на всю свою безумность, дико приятный в своем завершении.
Приятный запах внушал расположение; архитектура заставляла проникать солнечные лучи так, что они мерцали, гипнотизируя; тихая поступь клира, исполняющего свои рутинные обязанности, добавляла своей особой атмосферы, так присущей всякому храму. Вообще наблюдал, что миры хоть и разные, но очень схожие. Наверное, потому что люди есть люди, где бы они ни были. Вот и здесь величие этого здания, потолок которого был спроектирован так, будто бы уходил в небо, прививая трепет и одновременно спокойствие. Наверное, потому что…
— Сир, Деннар, какая приятная встреча, — голос из-за спины заставил меня резко обернуться. Немного резче, чем следовало бы. — Оу, извините, если я вас напугал.
— Нет, вы вовсе меня не испугали. Просто в такой размеренности ваш голос оказался слишком неожиданным, — ответил я, сопроводив ответ легкой улыбкой.
Верховный жрец был в шагах десяти, когда я обернулся к нему и сейчас медленно подходил ко мне. Широкая улыбка заставляла подниматься пухлые щёки, а щёки заставляли сузиться глаза, от чего вид его приобретал самое что ни на есть добродушие, на которое только способен был человек. Еще и луч, отраженный от его лысины словно добавил нимба. Моя фантазия в этот момент совсем сделала его святым. Облачился он в рясу сине-зеленого цвета, что свисала почти до пола, а кончики пальцев тонули в широких рукавах. В полной тишине раздавались звуки шлепанья его босых ног, на что я тут же обратил внимание.
— Люблю ходить босиком, — подергал он пальцами ног для наглядности. — В детстве мы с семьей жили очень бедно, и не всегда удавалось раздобыть обувь. И вот таким образом я напоминаю себе, откуда и кто я на самом деле. Учит, знаешь ли, смиренности и снимает излишек гордыни.
— Излишек? Я полагал гордыню нужно искоренять на корню.
— Ты когда сражаешься, злость охватывала тебя?
— Да, — начал я вспоминать свои моменты.
— И это делало тебя сильнее?
— Да, — вспомнил я и это.
— Но ведь злость — порок! — шевельнул он бровью, — если уметь распоряжаться всем этим, то щепотка порока помогает благу. Ты, к примеру, как мы выяснили, применяешь злость, чтобы победить врагов.
— Тогда для чего вы используете гордыню?
— Чтобы считать себя достойным быть верховным жрецом. В ином случае, одолеваемый мыслями, что я не заслужил этого, кто его знает, что из меня вышло бы. Сомнения страшный враг там, где есть служение людям.
— Мудрая мысль. Раньше я не думал о пороках в таком ключе, — задумался я.
— Для ясности, я тоже в твоем возрасте все воспринимал через призму белого и черного. Как оказалось, есть еще и серое. Оно самое сложное; подходить к нему нужно с осторожностью, но если уметь распоряжаться этим, то серое сильнее и черного, и белого; и даже черно-белого.
— Я не совсем до конца улавливаю вашу мысль, ваше преосвященство.
— Оу, прошу, без этих эпитетов. Не надо. Я обычный человек со своими, как мы уже выяснили, пороками, который просто пытается быть лучше, — его мягкая улыбка не спадала с лица, внушая доверие. После небольшой паузы, он продолжил: — Ничего, скоро ты сам все поймешь. Эта из тех мудростей, которую не передашь; человек сам должен это понять через личный опыт.
— Тогда надеюсь, я обрету эту мудрость.
— Несомненно. Может, выпьешь со мной чаю? — сменил он завершенную тему.
Его кабинет, или как это назвать? — помещение верховного жреца, в общем и целом, — был скромен и светлый: вот что первое мне бросилось в глаза — окон было здесь много, и вид открывался красивый: сквер с пышной зеленью, куда люди могли приходить отдыхать и прудом, где сейчас резвилась всякая живность. Он, тем временем, принес откуда-то чайник с уже кипятком, взял такой же, как и его убранство, скромный сервиз; расставил все аккуратно и разлил напиток по чашечкам. Лёгкая дымка пара кружилась от малейшего сквозняка, создавая замысловатые узоры. Он протянул мне чашку, и я сделал первый глоток. Чай, как чай, ничего особенного.
— Ну, как? — подождал он меня и сам тоже отпил немного.
— Очень…очень…
— Это лучший комплимент моему чаю, который я слышал. Когда человек не может подобрать слово — значит, ему очень сильно понравилось, — затем он немного подсобрался и внимательно на меня посмотрел. — И так, юноша, сир, Деннар, с какой целью ко мне?
Я поставил чашку на место.
— Думаю, вы уже слышали, что мне дали работу, назовем это, по очистке определенного участка города от преступности, — он кивнул. — Так вот, занимаясь этим, я обнаружил, что там творятся ужасные вещи, — сделал секундную паузу, чтобы он успел осознать эти слова, — похищают людей для дальнейшей продажи в рабство.
— Ужасно! — произнес он с горечью в голосе. — Это просто ужасно! Да, к сожалению, до меня доходили слухи о чем-то таком.
— И если вы что-то знаете…
— Понимаю. Ты спрашиваешь у всех, надеясь, что кто-нибудь что-то сообщит. Но, боюсь тебя разочаровать, что я слишком далек от такого, и ничего сказать не могу.
— Ничего, было ожидаемо, но я все же должен был спросить, — чуть виновато почувствовал я себя, приходя с такой грязью к священнослужителю.
— Не оправдывайся. Ты занимаешься благим делом. Это похвально. К сожалению, это часть мироздания, и без тьмы, люди бы перестали ценить свет.
— Какая-та дурацкая часть мироздания, — мрачно я добавил.
— В жизни вообще много чего мы не можем понять или принять, но оно есть, и приходиться с этим жить. Зло будет всегда. Наша задача не дать этому злу стать сильнее нас.
Чем больше он говорил, тем больше он мне импонировал. Мудрый, приземленный, несмотря на свое положение, он вызывал некое восхищение, и этому человеку хотелось быть другом; или падаваном, выражаясь языком одной вселенной.
— Разговор с тобой навел меня на мысль, — продолжил он, — как думаешь, кто на самом деле имеет власть в империи? Оу, не бойся отвечать, — обратил он внимание на мое удивленное лицо, — я это все к тому, что мы не все можем понять и принять.
— Думаю, это очевидно — император! — начал я с самого простого, не философствуя.
— Это так. Но если, вдруг предположим, император завтра станет со своим войском перед нашими воротами, то за кого пойдут жители города?
— За императором?
— Наверняка мы этого не узнаем, пока — надеюсь, что этого никогда не случится, — он не явится сюда, но, смею тебя заверить, что я уверен, что люди будут за Сендов. Вот кто обладает истинной властью, Деннар — это тот, за кем идут люди. За императором идут там, соответственно, власть у него там. Здесь люди идут за Сендами, соответственно, власть у них, то есть у вас. Вот и получается, что получается.
— Интересно.
— Да, весьма. И вот Деннар, никогда не пренебрегай вниманием других людей, и они пойдут за тобой. Помни это.
— Благодарю вас за совет. Вы сегодня дали мне много пищи для размышления.
— Оу, не стоит. Право же, не стоит, — пухлые щеки потряслись от его смешка.
— Ладно, мне пора, — привстал я со своего кресла. — Как бы мне не было интересно вести с вами беседы, но работа не ждет.
— Да, обязанности есть обязанности. Всегда буду рад видеть тебя у себя.
На этом мы распрощались, и я покинул его. Вышел я воодушевленным, что хоть один человек во всей этой своре обладает чистотой. Только немного разочаровался, что так и не получил за тем, за чем пришел, но, при этом, стоит отметить, что получил гораздо больше, чем рассчитывал. И все же, что имел в виду Брок, когда говорил свои те последние слова. Может я не так понял его, казалось бы, намека? Ладно, разберемся по порядку. Свет и тьма говорите? Ну пойдем выжигать эту тьму.
Глава 12. Максимилиан
Итак, с чего бы начать, да начать так, чтобы все было понятно? Все, как говорится, завертелось с такой скоростью, что я не поспевал решить, что мне делать, да и вообще кем я теперь стал. Меня вызвал, или правильнее будет сказать, вырвал к себе сам архимаг под свое крыло, дав мне новые возможности, лишь бы я только развивался — по крайней мере, так мне все казалось со стороны. Танул бы, думаю, сказал, что все это не зря: я являюсь частью какого-то плана и нужно быть начеку. Не успел я с ним поговорить, и с Ордигором не успел. Кажется, я их бросил. От этого, наверное, сейчас лежу, уткнувшись взглядом в потолок, пребывая в некой апатии. Будто бы черное пламя выжгло все, оставляя за собой одну гниль. Может ли возникнуть жизнь или подобие ее после абсолютной смерти? Фаталист бы сказал — подождите; ученый бы ушел в дебри всяких теорий; дурак бы начал оспаривать каждое мнение, не соображая своего и от этого чувствуя себя правым; циник бы закатывал глаза, говоря, как он плевать на все это хотел и подайте ему бокал вина вообще, а то в горле пересохло; что же до меня — не знаю. Не знаю, как оказалось, не знал и раньше, лишь делая вид. Всю жизнь я следовал, а сейчас открылась возможность идти самому, и я растерян, недоумевая, правильно ли я поступил, бросив друзей одних, с которыми у меня когда-то возник план. Да и план, будем откровенны, носил лишь абстрактный характер, рисуя только конечный результат, но не давая промежуточных ответов и путей. По этой причине можно ли сказать, что задумка сорвалась, если задумка даже и не начиналась? Скорее да, чем нет. Или…Сейчас же в надежде составить новую перспективу, столкнулся с той же проблемой в виде промежуточных ответов и путей. А нужен ли так план? Гуру разных сфер, негоцианты, просвещенные, деятели и просто добившиеся чего-либо люди вечно твердят о каком-то плане и следования ему. Прямо как в знаменитом высказывании: «с самого начала у меня была какая-та тактика, и я ее придерживался». Придерживаться плана по разработке плана — пока только на это меня хватило. Мой разум лихорадит; мое сознание в растерянности; мое тело потеряло в объёме — это вроде называется депрессия. Лёгкий смех больше похожий на стон подбитого зверя вырвался из меня, нарушая глубокую тишину в непроглядной тьме ночи. Перевернулся на бок — не помогло, все также тревожно. Жизнь новая, бесспорно, под боком и взором архимага внушала разные чувства и мысли: от восхищения до страха, от воодушевления до пассивности, от жажды до пресыщения. Я наблюдал эту всеобъемлющую власть, силу, роскошь, концентрацию знания — блеск этого поражал до глубины и заставлял вместе с тем трепетать, как муссон способен сносить бабочку. Мне одновременно хотелось быть частью этого и бежать как можно дальше, не оглядываясь, ибо все это мне казалось вот-вот и задавит, и поглотит под своей тяжестью такое маленькое существо, как человек. Я не глыба, я камешек, которого случайно занесло на скалу огромной волной, и теперь являясь частью — а быть может, просто заблуждаюсь, — этой огромной скалы я должен так же, как эта скала сопротивляться бесконечным ветрам и тем же волнам. И как мне следует противиться вывертам судьбы и силиться? Формулу этого однажды открыл некий философ, затем которое взяли себе для наделения собственного я пафосом от глупой значимости пубертаты, выраженные словами: у кого есть «Зачем», сумеет вынести любое «Как». Я что, взрослею? Наше общество и его устои взращивают нас слабыми существами, отводя от всякой ответственности и владения мнением, говоря, что «ты еще маленький». Едва минует шесть с половиной тысяч с хвостиком дней от роду, как тебе уже твердят антоним — «уже взрослый». А на что ты способен, если всю жизнь был крохой, а затем одна секунда сдвигает две стрелки на часах и эта самая одна секунда уместила в себе целый огромный этап твоей жизни, которого тебе не дали. Бери сам, или разрушайся. Затем ищем спасение в забытье. Уснуть, уснуть, уснуть! Надо уснуть! Кажется, получилось. Или нет? Не хочу знать которое сейчас время — это означало бы приближение подъема, а вставать вовсе не хотелось. Вся проблема в фильмах, что вещаются из наших телевизоров — лучше бы их не изобретали. Невозможно передать за какие-то два часа всю подоплеку жизни, поэтому они одной склейкой и следующим кадром переоборудуют из только что неудачника успешного персонажа. Где все те трудности, где все те испытания, где вся та рутина, что человек всегда должен проходить? И даже если покажут, то, опять же, двух часов недостаточно. Наше поколение разучилось ждать. Истекают сто двадцать минут, спадает то воодушевление от красивой сцены, раздирающей душу истории, и оказывается за окном все та же картинка, что была до того, как ты нажал на «загрузку». Проходит два дня, два месяца, два года — а ты все тот же, и жизнь у тебя вся та же. Мы повторяем ошибку того новоприбывшего неофита, что полон надежды придать всему вокруг смысла, когда его разум порождают те же мысли, а сердце те же чувства. Два часа — кажется, столько я не могу уснуть, ворочаясь. Простыня уже смялась в клубок подо мной, и я попытался не вставая, расправить ее. Получилось скверно; только еще больше начал ощущать ее складки. Я полон сил; я верю в себя; я знаю себя, но разучился ждать. Я из того самого поколения. А ждать нужно долго, потому что и работы предстояло много. Хотя и этого ответа у меня нет — как много. Все представления носили обобщение. Есть начало, где нахожусь; есть конец, который хочу видеть. Нет середины — самого важного. Отмотка назад — «Зачем», «Как». Чем больше об этом думаю, тем сильнее хочу домой. О да, как же я хочу домой! К той тихой гавани, где все было понятно, где все было так предсказуемо. Вот чего сейчас не хватает — предсказуемости. Вихрь завертелся в тот момент, как осела пыль, и я услышал «Поздравляю, сынок!». Да нет же, скорее внучок, если брать разницу в возрасте, или мне только так кажется. Ну, может поздний ребенок, тогда да — сынок подойдет. Надо бы уже заснуть, а то начинаю чувствовать, как скоро проголодаюсь, а это надо вставать, а вставать не хочется. Постель такая приятная и здесь не страшно. Пока я здесь новый день не начнется. С каждым новым днем приходят новые трудности. Он вытащил меня сюда из академии, куда я уже успел привыкнуть, и друзья, к тому же, появились. Он не был строг, никак не проявлял недовольство, но под его взором было тяжело находиться. Страх, что я совершу ошибку давил. А когда боишься совершить ошибку, ты ее совершишь. Затем показался император. Совсем мельком, но этого, как мне кажется, хватило, чтобы что-то изменить. Не может же быть это совпадением, что именно после соприкосновения с ним, меня вдруг определили помощником этого странного лепрекона — внешне почему-то именно его и напомнил, — с которым отношения у меня не заладились сразу же. Мне он откровенно был неприятен. Но я это тщательно скрывал. А вот он нет. Не знаю в чем причина, он был хамоват и вообще плут, делая, как по мне, многое не правильно. Так, однажды я попытался сделать подсказку, как лучше решить один вопрос, на что получил сначала омерзение с его стороны, подкрепленные сладостно-язвительным тоном держать свое место где-то у клоаки, а затем, когда дело в итоге решилось моим изначально предложенным способом, и вовсе выраженное игнорирование. И вот ведь, что самое ужасное: он, несмотря уже на то, что было все очевидно в вопросе неправоты, все равно оставался при своем, находя кучу отмазок и отговорок. Мне-то, впрочем, было наплевать на него в целом и, уж тем более, на его самочувствие, но мне было тревожно за само дело и как в дальнейшем будет решаться другое. Олов — что за дурацкое имя такое. Нас обманывали, нас жестоко обманывали в детстве, когда говорили, что будешь все сам решать повзрослев. Нет, взрослые тоже ничего не решают. Взрослые вообще ничего не понимают. Все это за них делают обстоятельства, где соприкасаются совокупность чужих волеизлияний и чистой случайности. В этой случайности и порождается наше настоящее, где мы мерно существуем, день за днем заполняя свое пространство одним и тем же. Мы не хотим что-то решать; мы не хотим брать ответственность. Мы жаждем, чтобы нами управляли, отворачивая от этого глаза, потому что желаем окружить себя иллюзиями, и если кто-то вздумает их рушить словами, что мы должны получить свободу — мы приходим в свирепство, занимаемся безумием и клеймим. Никто не любит, когда ему напоминают, что слышен звук бряцанья его кандалов. Мы не хотим свободы, мы хотим думать, что свободны. Мы хотим ту свободу, что диктует чужая воля. Ваша свобода притесняет чужую. В животе заурчало, и я все-таки встал, чтобы выпить воды. Может это успокоить бренное тело. Несколько шагов и я у кувшина с водой; делаю глоток, другой. Думаю, здесь примерно двадцать два-двадцать пять квадратов. Раньше о таком не задумывался. Все-таки взрослею. И это не так уж и приятно происходит, как я полагал. Чувствую себя одиноким. Одним. Слабый свет пробивается с улицы сквозь занавески; тень от скудной мебели кончиком бросается на мои ступни; тьма становится отчетливее; темнота давит, углубляя тревогу. Может жениться? Он забрал ее, как забрал восхищение моих родителей. Моих родителей. Моих. Я видел это. Они мои родители, но желали его. Какая же она красивая. Эти мерцающие волосы окутывали, вызывающие желание приобнять, плечи. Интересно, это от природы такие локоны или какие-то манипуляции? Изящная шея; тонкие черты. Так, мысль, что сейчас пробралась в голову — ее нужно отбросить. Это пошло, это вульгарно, это неуважительно. Я не такой. У меня лишь чистые чувства. Если болел зуб, мама отводила к врачу. Сейчас нужно идти самому. А если болит душа? Зря я сегодня не купил себе вина, хотел же. Нет, я видел местных выпивох из нашего подъезда. Не хочу так. Неужели я обычный? Но ведь из другого мира прибыл с огромным багажом знаний. А если разобраться, то насколько полезны эти знания? Знаю, как водить транспорт, но как сделать этот транспорт? Знаю телефон, электричество, деньги, парацетамол, жвачку, компьютер, кеды, инстаграм, ручку, карандаш, вешалки, интернет, пистолет, футбол, утюг, салфетки, унитаз и многое, и многое. Но что дальше? Я знаю, как пользоваться, но не знаю, как создавать. Окончательно и основательно поправил простыню и лег. Остатки моего же тепла напомнили о себе. Неужели я обычный? Уснул… наконец!