Самат Бейсембаев – Изнанка. Том 2 (страница 24)

— Какая ирония, — прикрыл я глаза, — а я ведь не хотел его брать. Уже вознаградили его?

— Нет, оставил это для тебя. Давай дальше. Во-вторых, это твой меч. Мы не знаем, да никто не знает, но он прилип к твоей руке и люди, что тебя осматривали позже, говорят, что этот меч сдерживал яд. Как — можешь не спрашивать. Не было возможности это проверить. Мы так тебя и переносили вместе с ним, пока он сам не отлип, когда тебе стало лучше. Кстати, он там и лежит, — указал он мне за спину. Там в углу меч и покоился. В этот момент я почувствовал от него словно прикосновение. Только было все это в голове. Загадочная штука.

— Что с сыном? — задал я вопрос, который давно меня интересовал, но я не показывал, что…даже не знаю. Посчитал, что нужно сначала показать, будто дела империи и прочее интересует меня больше, хотя разговор шел только обо мне. Но это Вэлиас задал такой тон. Я же под словом «рассказывай» имел в виду все.

— Он в темнице.

— Что? Ты заточил его в темницу?

— И да, и нет, — он сделал глубокий вдох, — я лишь исполнял приказ. Приказ, отданный Офелией.

— Офелией? — это знание было столь неожиданным, что я даже привстал с кровати, сколько бы сил на это у меня не потребовалось.

— Когда она узнала, по чьей причине все случилось…ты бы это видел: никто не смел, подходить к ней за версту. Береги ее, как можешь, и даже как не можешь. Эта женщина убьет любого за тебя.

— Это…неожиданно. Что с сыном? Как он? — прилег я обратно.

— Сначала грозился. Затем умолял. После снова угрожал. Сейчас ноет и умоляет.

— Все настолько жалко?

Вэлиас на этот вопрос сделал уходящий от ответа жест, но полноценно передающий всю картину. Ко мне в голову прокралась мысль, которую я не хотел создавать, но вместе с тем она была необходима: «надеюсь, у Офелии в чреве сын».

— Как думаешь, еще есть…?

— Не знаю. Я готов всегда тебе помочь, но в этой ситуации не пытайся бросить на меня свои думы. Я не знаю, — мрачно ответил он мне.

— В суровые времена — тяжелые решения, — тяжелый шепот…

Иногда какой-либо жест может выражаться, на первый взгляд, неоднозначно. К примеру, дети, не всегда понимая цель родителей защитить их, принимают любовь и заботу за жестокость. Родители же, в свою очередь, не слишком отягощая себя мудростью, тем не менее, преследуемые ранее упомянутыми благородными целями, считают, что ребенок само собой все поймет, когда научится видеть скрытое за ясным. Мол, я делаю то, что должно, а все остальное оставим на судьбу. В этом и кроется главное обременение всякого родителя: как защитить ребенка так, чтобы не стать ему врагом.

Одолеваемый этими сомнениями, я рассуждал в голове, правильно ли я сейчас поступаю, как отец? Или же титул императора выше, нежели чувства отца?

Я поёжился от ощущаемой боли на троне, все еще не до конца восстановившись, чем уловил на себе обеспокоенный взгляд целителя. Все его ярые попытки протестовать против моей вылазки из комнаты, были встречены логическим объяснением, от чего его связанное с такой профессией сопереживание уступило место долгу монарха. Но все же, дабы оставить за собой последнее слово, он все время украдкой и не украдкой поглядывал в мою сторону, чем порою раздражал.

Несмотря на толпу собравшихся сегодня в тронном зале, стояло абсолютное безмолвие, нарушаемое лишь отзвуками шагов и шелестением одежд. Наконец, все заняли свои положенные места: Офелия рядом, для которой организовали еще одно сидение; Вэлиас позади, как и всегда в тени; даже Волкер обозначил свое присутствие, мелькнув среди посетивших сие мероприятие.

Тяжелые двери в очередной раз раскрылись и впустили внутрь последнего, ради которого все и собрались. Широкая, висящая на теле рубаха — такая, чтобы ее легко можно было снять. Во рту кляп — на всякий случай, чтобы не услышать чего недостойного из уст «достойного». Вид немытого, изможденного темнотой, потрепанного суровостью бытия, привыкшего к удобствам сына, слегка заставил Офелию вздрогнуть, но она быстро взяла себя в руки. «Крепись жена, ибо сегодня тебе еще не раз быть испытанной матерью» — мысленно подбодрил я ее.

Его протащили к центру. Сняли рубаху. Привязали руки к столбам, которые также приготовили заблаговременно. Палач отошел на положенное расстояние. Вынул длинный кнут. И все под абсолютную тишину. В словах не было необходимости. Дождался моего кивка и легким движением нанес хлесткий удар. По его спине потекли струйки крови. Офелия рефлекторным движением схватила мою руку и так и не разжимала до самого конца.

Щёлк!

Удар!

Вздрагивание!

Снова щёлк!

Кровь капает на пол!

Вздрагивание!

Так повторялось вечность, пока не миновали десять звуков кончика кнута о мягкую человеческую плоть. Слуги подхватили обессиленное тело и оттащили к выходу, что оставляло за собой след из капель крови. Легкое движение пальцем, и толпа начинает расходиться. На сегодня вам хватит зрелища. Сегодня я больше не желаю видеть вас. Сегодня я не желаю выслушивать ваши лести и видеть ваши подхалимства. Я слишком утомился.

«Надеюсь, ты меня поймешь», — с этими мыслями я еще какое-то время просидел на месте, а потом все же с помощью целителя отправился в свои покои под его дальнейшее наблюдение.

Широкий зевок чуть не разорвал мои скулы. Я потянулся, разминая спину и плечи: не выспался. Снова и снова беспокоит то видение. Только на этот раз все происходило, как во сне: не так реалистично.

— Что-то ты слишком уж спокоен, — кажется, ворчливость Волкера пересекала линию старта.

— Скорее уставший.

— Еще бы не устать: скакать вот так и чуть не помереть.

— Волкер, не начинай.

— Что не начинай? А если бы ты умер? Что тогда с другими было бы? Тебе ведь говорили. После тебя, замечу, нет наследника, — дернул он балахоном, как бы завернувшись в него.

— Есть у меня наследник, — его слова, несмотря на все, прозвучали слишком обидно.

— Уточню: нет достойного наследника. Без обид, друг, но твой сын полное недоразумение.

— Волкер, следи за собой.

— Может быть, он и выразился резковато, — вклинился в разговор Вэлиас, — но он полностью прав.

— И что же вы хотите теперь от меня? Я его пытался вразумить. Наказал. Вы сами видели.

Оба задумались. Молчали.

— Надеяться, — ответил главный маг страны.

— На что?

— На рождение второго наследника.

Его слова снова прошлись острием по моей отцовской любви, но возразить я не мог, понимая всю логику его рассуждения.

— И породить вражду между сыновьями? — попытался я как-то защитить первенца.

— Если воспитать второго, то и никакой вражды не будет.

— На что ты намекаешь? — сузил я глаза.

— Нет, нет, — вскинул он руки. — Я к тому, что он может стать достаточно сильным, как человек, чтобы не опасаться подобных интриг, если они конечно будут.

— Зря я вас сюда позвал сегодня. Сидел бы один, да попивал вино.

Мы, как обычно это бывает, сейчас сидели в моем кабинете, попивая вино, в так удобных для подобного массивных креслах.

— Мы же говорим это не…сам понимаешь, а лишь от не безразличия, — пожал плечами Вэлиас.

— Понимаю, — прикрыл я глаза, — но сами понимаете; хотя нет, не понимаете — нет у вас детей.

— Поэтому я и не захотел их заводить, — хмыкнул Волкер.

— Неужели только в этом причина? — изогнул я бровь.

— А в чем же еще?

— Может в том, что ты невыносимое существо. Это мы с Вэлиасом знаем тебя настолько давно, что уже привыкли к твоим причудам, и они изгладились временем. К тому же ты вообще когда-нибудь любил? Тебе же женщину заменяет твоя магия.

— Можно без преувеличений, — пробубнил. — Любил я, — добавил он шепотом.

Переглянулись с Вэлиасом.

— Здесь бы хотелось услышать подробности.

— Да ничего особенного.

— Тебе не отвертеться теперь. Говори, — и мы испытывающе стали смотреть на него.

Он помялся; повертелся; мы продолжали молчать и пристально глядеть.

— Ладно, — развел он руками. — Как же вы пристали, — скосил обидчивым взглядом, но наша совесть продолжала дремать. — Это было еще в юности. В академии, — тут мы с Вэлиасом снова переглянулись, потому что дни в академии провели вместе, но никаких курьезов от Волкера не слышали, и уж тем более не наблюдали. — Впервые я увидел ее среди полок библиотеки, почти в первый день. Она сразу приковала мой взгляд; была богата своим телом; а как она поправляла волосы за уши, когда склонялась над очередной книгой — чистая магия. Я часто за ней наблюдал, не зная, кто она и откуда. Впрочем, я и сейчас этого не знаю, — он немного помолчал, а затем продолжил, — мне было страшно выдать своей тяги, поэтому делал все исподтишка: как дурак выслеживал ее; почти выучил все ее расписание и знал, где и когда она будет, чтобы хоть украдкой держать ее взглядом. Так продолжалось несколько месяцев, пока не настал тот гибельный день. Снова в библиотеке. Она над книгой, поправляет свои волосы. Я гляжу, а потом она поднимает глаза, мы пересекаемся и…все, все увенчалось, — он замолчал.

Мы не вмешивались в его молчание, думая, что он продолжит. Так продолжалось полминуты, затем минута, на исходе второй я не выдержал: