Саманта Кристи – Лиловые орхидеи (страница 71)
– Пойдем, маленький ковбой, пора домой.
Они с моей мамой живут в квартире и заботятся о Мэддоксе, а я ночую здесь.
Раньше меня не особо волновали деньги. Я всегда считал, что смогу без них обойтись, если потребуется. Но теперь – когда я могу снять частную палату в больнице и обеспечить для Бэйлор лучших врачей в лучшей больнице – я благодарен, что они у меня есть.
В ее палате есть маленькая кухонька, роскошная ванная, гостиная, в которой помещается толпа людей, и диван, который раскладывается в кровать. Я даже и не думал оставлять ее тут одну. Я бы вообще не выходил из больницы, если бы не наши ежедневные посещения кладбища.
Она – вся моя жизнь. Пока она здесь, я тоже буду здесь.
Я пробуждаюсь от шума – еще глубокая ночь, но в палате что-то происходит. Я быстро собираюсь с мыслями и замечаю, что несколько медсестер суетятся вокруг Бэйлор. Мое сердце останавливается.
Я скидываю одеяло и подбегаю к ее постели – меня не заботит, что я в одних трусах.
– Что случилось? Она в порядке? Что происходит?
Медсестры оборачиваются и приветствуют меня, я более чем удивлен их улыбками и смехом. Через несколько секунд я осознаю, что их улыбки означают, что никто не умирает. Я смотрю на Бэйлор – она смотрит на меня своими удивительными глазами. Она прокашливается и оценивающе оглядывает меня. Потом с сарказмом хрипло спрашивает:
– Серьезно?
По мне прокатывает волна облегчения, одна из медсестер, хихикая, объясняет:
– Некоторое время назад сигнал в сестринской комнате показал повышение ее жизненных показателей, что означало, что она может проснуться. Мы прибежали сюда – а она тут, в сознании и снова в норме. Ну не считая нескольких синяков и ссадин. Доктор придет через…
Она продолжает говорить, но ее голос – и все остальное, что происходит в палате, – словно тает в воздухе, когда я подхожу к изголовью кровати. Я отодвигаю одну из медсестер в сторону и обнимаю Бэйлор. Я стараюсь не сжимать ее слишком сильно, боясь повредить ее ушибленные ребра. Но – черт побери! – это просто чудо, что Бэйлор жива и разговаривает, и я намерен держать ее в объятиях, пока меня отсюда не выгонят.
– Милая, – мой хриплый голос обрывается, – слава богу, что ты проснулась.
Я целую ее лицо, волосы, руки. Я глажу ее – но так, чтобы это не выглядело непристойно.
– Ты попала в аварию, – говорю я ей.
Она осторожно кивает, значит, это еще причиняет ей боль.
– Я знаю, – шепотом произносит Бэйлор.
Я беру чашку с водой, которую мне протягивает медсестра, и подношу к ее губам.
– Бэй, мы так соскучились. Почти все здесь. Твои родители. Скайлар. Моя мама. То есть не здесь, в больнице, – говорю я. – Моя мама и Скайлар с Мэддоксом, а твои родители в гостинице. Пайпер в Австралии, пытается прилететь сюда. Я им позвоню.
Она переводит взгляд с меня на настенные часы. Три часа ночи.
– Подожди, – шепчет она. – Пока я хочу только тебя.
– Хорошо, милая. Хорошо.
Я наклоняюсь и снова целую ее. В палату заходит молодой врач.
– Я доктор Йохансен, дежурный невролог. Ваш лечащий врач придет через несколько часов.
Он пару минут изучает карту Бэйлор и задает ей несколько вопросов. Затем осматривает ее, после чего говорит:
– Все выглядит просто замечательно. Утром вам сделают снимок, чтобы убедиться, что отек мозга уменьшается. Мне сказали, что у вас есть еще несколько незначительных травм, но я не вижу никаких препятствий для полного выздоровления.
Я выдыхаю и отпускаю руку Бэйлор, которую держал мертвой хваткой. Я повторяю про себя его слова.
Медсестры еще немного возятся в палате и потом уходят, выключая весь свет, кроме лампы в углу, – но ее достаточно, чтобы увидеть слезы в глазах Бэйлор.
– Ты будешь в порядке, Бэй, – говорю я, залезая в постель рядом с ней.
– Я не про себя, – говорит она.
Она закрывает глаза, и из них вытекают еще слезы.
– Кэлли… Кэлли ушла, да?
У меня сжимается сердце. Я киваю.
– Медсестры рассказали тебе, пока я спал?
Она слабо качает головой.
– Нет. Я уже знала. Не знаю откуда, – говорит Бэйлор сквозь рыдания у меня на груди. – Я помню, что слышала что-то про ее могилу. Наверное, я все-таки воспринимала обрывки ваших разговоров. Мне кажется, я уже давно это знаю. Еще я знаю, что твоя мама приехала. Кажется, я слышала ее голос.
Она оглядывается по сторонам.
– Как долго я пробыла здесь?
– Две недели, – говорю я. – У тебя была серьезная травма головы и небольшой отек мозга. После того как тебя привезли сюда на «Скорой», ты не очнулась, и тебя поддерживали в состоянии комы, чтобы мозг мог восстановиться. Еще у тебя ушиб ребер, рана на ноге, царапины на левой руке и на боку и небольшие порезы на лице, которые уже начали заживать.
– Порезы на лице?
Она трогает крошечный шрам под подбородком, с которого уже сняли швы.
– Поэтому все казалось красным, да? У меня были порезы, и я висела вверх ногами. Наверное, кровь залила мне глаза.
Я держу свою прекрасную девушку в объятиях, а она рыдает, заново переживая аварию, и пытается свыкнуться с мыслью о смерти подруги. Она засыпает в слезах, а я просто обнимаю ее, пока утром меня не прогоняет одна из медсестер.
Я обзваниваю всех, пока медсестры занимаются Бэйлор. Скайлар визжит от радости. Мама Бэйлор не может сдержать рыданий и говорит, что позвонит Пайпер, чтобы та все же не летела сюда. Крис благодарит меня за то, что позвонил. Хрипота в его голосе говорит мне, что он еле сдерживает слезы.
Когда медсестры убрали катетер и привели Бэйлор в порядок, меня наконец-то снова пускают к ней, и она говорит:
– Мне нужно с тобой поговорить.
Я сажусь на край кровати и поглаживаю ее нетронутую ногу сквозь одеяло.
– Мне тоже нужно с тобой поговорить, – говорю я.
– Я начну, ладно? – просит она.
Я киваю.
– Я ехала к тебе, чтобы сказать, что не могу оставаться в Лос-Анджелесе.
Она виновато смотрит в пол:
– Я тебя люблю, Гэвин, но нам с Мэддоксом здесь не место.
Я прикладываю палец к ее губам, чтобы она не продолжала.
– Знаю, милая.
Ее глаза широко раскрываются и наполняются слезами.
– Кэлли сказала тебе перед смертью?
– Нет, – с грустью говорю я. – Я не видел ее после того, как ее привезли в больницу.
– Тогда как ты узнал?
– Бэйлор, когда уже в твой толстый поврежденный череп проникнет мысль о том, что я тебя
Она молча смотрит на меня, а ее глаза блестят.
– Думаешь, я не наблюдал за тобой весь последний месяц? Не наблюдал за Мэддоксом? Сначала вы оба были так счастливы, – говорю я. – Ты много писала, а Мэддокс был в восторге от нового места. Но через несколько дней ты изменилась. Мэддокс изменился. Я подумал, что вам нужно время, чтобы привыкнуть. Но шли недели, и ты перестала рассказывать, сколько слов написала за день, а Мэддокс ничего не рассказывал про школу, потому что не мог сказать о ней ничего хорошего. Я знаю, что вы оба пытались влиться, но все было написано у вас на лицах. Вам тут не нравится.
На ее лице я вижу смесь вины и облегчения.