Саманта Кристи – Лиловые орхидеи (страница 48)

– Потом я сказал, что ты не знала, что потрясающе делаешь минет, пока не попробовала.

Он подмигивает мне:

– Я же сказал, что все помню.

Я сижу и размышляю о том, что хоть судьба и разлучила нас восемь лет назад, я сражена наповал всеми совпадениями, которыми она закидывает нас теперь.

– Кстати, могу задать тебе точно такой же вопрос про имя, – говорит он. – Не то чтобы я жаловался – на самом деле мне очень приятно! – но почему ты назвала сына Мэддоксом, если ты меня ненавидела?

– А‐а‐а, туше!

Я отрываю от картошки фри половинку и закидываю ее в рот.

– Думаю, я хотела, чтобы Мэддокс чувствовал себя частью тебя, потому что мне было жаль, что ты его не хотел.

– Черт! – Он с силой бьет кулаком по столу. – Чертова стерва!

Гэвин виновато смотрит на меня.

– Прости, – говорит он и делает глоток газировки.

– Не извиняйся, она и правда стерва, – говорю я. – Она чертова лживая сраная стерва и шлюха!

От смеха Гэвин выплевывает напиток.

– О боже, тебе, наверное, нелегко было это произнести?

– Не-а, я натренировалась за столько лет.

Он пододвигает ко мне тарелку с картошкой фри.

– Спасибо, у меня тут достаточно, – говорю я.

Он смотрит на меня, вопросительно подняв брови.

– А‐а‐а… двадцать вопросов? – со смехом спрашиваю я.

– Не двадцать, – отвечает он. – У меня их примерно миллион. Я хочу знать все. Про тебя. Про Мэддокса. Про восемь лет, которые я пропустил.

– Хорошо.

Я двигаю тарелку с картошкой обратно.

– Но у меня есть кое-что получше.

Я встаю из-за стола, достаю из сумочки тяжелый фотоальбом и кладу его на стол рядом с его тарелкой.

– У меня есть фотографии каждого дня рождения, каждого праздника, каждого важного события. Почти все, что тебе нужно знать про Мэддокса, есть в этом альбоме.

У Гэвина округляются глаза, и он смотрит на альбом так, словно ему страшно. Может, он и правда боится. В каком-то смысле Гэвин сейчас впервые встретится со своим сыном. Он вытирает рот и кладет салфетку на тарелку с недоеденной едой. Потом встает и подходит к бару. Наливает себе на несколько пальцев виски, потом открывает шкафчик и достает бутылку мерло.

– Как ты узнал?! – спрашиваю я.

– Я прочитал информацию об авторе на обложке твоей книги. Там написано, что ты любишь мерло.

Я улыбаюсь, а он наливает мне бокал вина. Я несу альбом на диван, он садится рядом со мной, и я открываю первую страницу. Гэвин смотрит на фотографию, на которой я держу новорожденного Мэддокса в роддоме. Он проводит пальцем по его крохотному личику. Затем проводит пальцем по моему лицу, и внутри у меня все трепещет. Он дотронулся лишь до моей фотографии, а мне кажется, что он прикоснулся к моему телу.

– Какой крошечный, – говорит он.

– Два килограмма девятьсот граммов.

Я указываю на сообщение о его рождении на следующей странице.

– Седьмое ноября, – читает он вслух.

Потом смотрит на меня:

– Сразу предупреждаю, что я избалую этого ребенка до чертиков. И даже не стану дожидаться его дня рождения.

Я смеюсь.

Он медленно переворачивает страницу за страницей, а я рассказываю ему про жизнь Мэддокса. Я запечатлела все: первую улыбку, первый зуб, первый шаг, первую стрижку – и все, что происходило между ними.

– Ух ты, это Скайлар? Прямо твоя копия, – говорит он, показывая на фотографию Пайпер.

Я качаю головой:

– Нет, это Пайпер. Ей тут восемнадцать. Это фотография с ее прощальной вечеринки три года назад. Она откладывала каждую копейку, которую зарабатывала в старших классах, и решила потратить эти деньги – и деньги, отложенные на ее обучение, – на путешествия по миру с подругой. Она сейчас в Китае. Или в Корее – я забыла, где именно.

– Точно! Кажется, я припоминаю, что Скайлар говорила, что Пайпер не хочет заниматься семейным бизнесом, – говорит он.

– Да уж! Ни в какую. Я даже не уверена, что она вообще будет заниматься бизнесом. Она вольный человек, ей не сидится на месте, – говорю я. – Еще давно, после того как она провела в старших классах семестр за границей, Пайпер решила, что будет вести кочевой образ жизни. А Скайлар, наоборот, сейчас управляет рестораном «У Митчелла» в Нью-Йорке. Жизнь в большом городе для нее – рай.

Он доходит до фотографии, на которой я обнимаю Мэддокса и плачу.

– Почему ты тут такая грустная? – спрашивает он.

– Это был его первый день в детском саду. Я была в ужасном состоянии, – со смехом объясняю я. – Им пришлось чуть ли не вырывать его у меня из рук. Не потому, что он не хотел идти, а потому, что я не хотела его отпускать. Уверена, что после того, как Кэлли нас сфотографировала, этот пятилетка закатил глаза, развернулся и ушел не оглядываясь.

Гэвин смеется:

– Независимый, значит? Интересно, от кого это он унаследовал?

Он подмигивает мне, и в животе у меня начинают порхать бабочки.

Гэвин переворачивает страницу: Мэддокс с редкими зубами улыбается в камеру, на нем детская бейсбольная форма «Ред Сокс».

– Бейсбол?.. Серьезно?! – Он сердито смотрит на меня.

Я закатываю глаза:

– Листай дальше.

Через несколько страниц Гэвин самодовольно улыбается, увидев фотографию Мэддокса с футбольным трофеем.

– Ну вот, совсем другое дело! – восклицает он.

– Богом клянусь, это просто у него в крови, – говорю я. – Я предлагала ему попробовать все виды спорта. Кажется, я даже пыталась отговорить его от футбола, но он все равно к нему возвращался.

– Ха! Горжусь своим сыном!

И вдруг он чуть не плачет:

– О боже, это же мой сын!

Я вижу, как он пытается скрыть слезу, катящуюся по его щеке. От нахлынувших эмоций у меня сжимается горло.

– Черт! – говорит он, отворачиваясь от меня. – Я плачу, как девчонка. Я не плакал с того дня, когда ты исчезла.

Мое сердце разрывается от жалости к нему. К нам. Сколько ненужных страданий нам пришлось пережить! Он смотрит на фотографию Мэддокса в грязной футбольной форме. У него несколько повязок на коленках и глупая ухмылка, которая просто кричит о том, что он сын Гэвина.

Слезы капают на альбом. Его слезы. Мои слезы. Ему не нужно объяснять мне, почему он плачет. Я и так это знаю. Он плачет из-за всех футбольных матчей, которые пропустил. Он плачет из-за всех содранных коленок, которые он не лечил, из-за всех первых дней в школе, когда его не было рядом. Он плачет из-за всех воспоминаний, которых у него никогда не будет. И я плачу вместе с ним.

В какой-то момент посреди плача наши руки соприкасаются, а пальцы переплетаются. Другой рукой он вытирает мне слезы, а я вытираю слезы ему. Ни один из нас не в силах остановиться, когда наши губы сближаются, и мы пробуем друг друга на вкус, будто бы в первый раз. От страстного проникновения его языка у меня захватывает дыхание. Наши поцелуи обжигают, требуют, даже наказывают. Наши языки яростно работают, облизывают, посасывают, пробуют на вкус – решительно и требовательно. Мы отрываемся друг от друга только для того, чтобы набрать в легкие воздуха, мои пальцы вплетаются в его светлые локоны, а его ладони нежно обнимают мое лицо. Мы смотрим друг другу в глаза, он прижимается ко мне лбом, и мы дышим друг в друга, обмениваясь дыханием.

– Скучала по мне? – спрашивает он.

– Нет, – говорю я, не в силах больше сдерживать слезы.