Саманта Кристи – Черные розы (страница 52)

Я прикрываю рот рукой, чтобы заглушить рыдания, которые поднимаются откуда-то из глубины.

– Я не сделала аборт, Мейсон.

Слезы, которые копились во мне пять лет, наконец стекают по моим щекам бесконечным потоком. Мое горло словно охвачено огнем, когда я пытаюсь ему объяснить:

– В мой семнадцатый день рождения у меня родилась дочь.

Мои слова перемежаются всхлипываниями и икотой. Я поднимаю затуманенные слезами глаза, чтобы посмотреть на его реакцию.

Его сломленное лицо – словно отражение моего. Я не видела плачущих мужчин с того дня, когда мой отец узнал, что меня изнасиловали. Я почти уверена, что Мейсон тихонько плакал мне в спину в ту ночь, когда я рассказала ему об изнасиловании, но видеть, как он плачет, видеть, как слезы сочувствия и сожаления текут по его щекам и капают на джинсы, – это совсем другое. И мне больно на это смотреть. И тут внезапно – словно меня ударили по голове – я осознаю, что не хочу делать ничего, что могло бы его опечалить.

Мы встречаемся взглядами, и эмоции вскипают между нами. Внезапно мы одновременно тянемся друг к другу, встаем на колени и обнимаемся. И плачем. Я проливаю слезы, накопившиеся у меня за пять лет. Мейсон плачет от боли за меня. Он плачет вместе со мной. И, как это ни странно, эта минута становится одной из лучших в моей жизни.

Через несколько минут – а может, часов, я потеряла счет времени – Мейсон опускает нас на постель, и я устраиваюсь у него на плече. Я провожу рукой по его груди.

Он делает резкий вздох, словно я причинила ему боль.

– Все хорошо? – запинаясь, спрашиваю я охрипшим от слез голосом.

– Все хорошо как никогда. И даже линия обороны не оттащит меня от тебя, милая.

Он целует меня в волосы:

– Расскажешь мне про нее?

Я киваю ему в плечо:

– Я знаю, что могла бы ее оставить. У меня перед глазами был пример Бэйлор. Я помогала Бэйлор это сделать. Но она любила отца своего ребенка. А я даже не знала, кто он. Он был лишь одним из безымянных лиц в моих снах. Я знала, что не могу остаться в Коннектикуте или где-то поблизости. Я не могла там жить, зная, что могу наткнуться на одного из тех парней и даже не узнать об этом. А что, если бы они узнали меня? Насмехались бы надо мной? Делали бы мне гнусные предложения? Я была не в состоянии растить ребенка одна – или даже с Чарли. И не думай, что она не предлагала! Но я боялась, что ребенок станет постоянным напоминанием о случившемся. Я не хотела смотреть на свою дочь так, словно она – результат какого-то ужасного события. Я хотела, чтобы у нее было двое любящих родителей, а не мама-подросток с неприглядным прошлым.

То, как поднимается и опускается грудь Мейсона при каждом его дыхании, успокаивает меня.

– Теперь ты знаешь, почему я не праздную свой день рождения, – говорю я. – Я не умерла той ужасной ночью в августе, когда меня изнасиловали. Я умерла в свой семнадцатый день рождения. В день, когда я отказалась от своей дочери.

Мейсон пытается дышать ровно, глубоко вздыхая в мои волосы. В мои все еще вонючие, потные волосы. Он методично водит большим пальцем по костяшкам моих пальцев, и это придает мне смелость сказать то, что я уже давно чувствовала:

– По иронии, в мой двадцать второй день рождения – в день, когда моей дочери исполнилось пять лет, – ты вернул меня к жизни.

– Пайпер! – Он выдыхает мое имя как молитву. Он поднимает меня за подбородок, и мои опухшие, покрасневшие глаза встречают его взгляд. – Почему ты решила, что я тебя возненавижу?

Я пожимаю плечами:

– Потому что у тебя есть дочь. Потому что ты мог бы от нее отвернуться. Ты мог бы от нее отказаться, но ты этого не сделал. Как ты можешь быть с кем-то, кто так поступил?

Он тихонько фыркает носом, выпуская воздух.

– Ты правда так думаешь? Потому что ты глубоко ошибаешься. То, что ты сделала, – это самое прекрасное и бескорыстное проявление любви, милая. Ты отдала кусочек себя, чтобы у твоей дочери появился шанс на прекрасную, счастливую жизнь. Это самый драгоценный подарок. Как я могу тебя за это возненавидеть? Наоборот, я думаю, что не смогу любить тебя сильнее, чем люблю в эту минуту.

Не находя слов, я крепко сжимаю его грудь. Он делает еще один болезненный вдох, и я бросаю на него вопросительный взгляд:

– Ты получил травму?

– Не совсем, – отвечает он.

– Что значит «не совсем»? Ты все время морщишься, когда я к тебе прикасаюсь вот тут.

Я намеренно прижимаю руку к его груди – к ребрам возле правой руки.

Мейсон бледнеет, и это тревожит меня еще сильнее. Я сажусь на постели и берусь за край его рубашки. Потом смотрю на него, взглядом прося разрешения, он кивает и садится на пятки. Я медленно приподнимаю рубашку, ожидая увидеть ссадины и синяки от футбола.

Но от того, что я вижу вместо этого, у меня на глаза опять наворачиваются слезы. Боюсь, что теперь, когда плотину прорвало, они никогда не закончатся. И прямо сейчас я не в силах остановить этот бурный поток.

Там, на покрасневшей, болезненной коже, выгравировано всего одно слово.

Роксана.

Глава 28. Мейсон

– Но как? – спрашивает она, осторожно проводя пальцем по покрасневшим краям татуировки.

Я непринужденно пожимаю плечами:

– У меня было много времени в запасе, пока я ждал самолет. Я бы сделал твое настоящее имя, но знаю, что ты предпочитаешь оставаться анонимной.

Пайпер поднимает на меня окаймленные слезами глаза.

– Ты правильно написал имя!

– Ну конечно, – улыбаюсь я. – Как я мог ошибиться после того, как ты так долго сокрушалась, что его неправильно написали в фильме?

Я подмигиваю ей, и ее лицо смягчается в легкой улыбке. Это первый знак надежды, который я от нее получил. Не считая того, что она доверилась мне и рассказала свою историю.

Она уже столь многого достигла, интересно, что произойдет, если я подтолкну ее к большему? Я отвожу назад ее волосы, открывая татуировку в виде розы.

– Расскажешь мне о своей татуировке? – прошу я. – И об этом? – Я дотрагиваюсь до ее браслета.

Пайпер опускает взгляд на бутон розы из переплетенных полосок кожи у себя на запястье, и я практически вижу, как в ее голове проносятся воспоминания.

– Чарли подарила мне этот браслет в день, когда родилась моя дочь. Не считая моих родителей, она была единственным человеком, который знал, где я нахожусь. Все остальные – даже мои сестры – думали, что я провожу весенний семестр десятого класса за границей. Но на самом деле я поехала в одно местечко, которое родители нашли для меня на севере штата Нью-Йорк. Это была ферма, на которую пожилая пара принимала девушек вроде меня – беременных девочек-подростков, которые хотели скрыться от мира. Я помогала им с работой на ферме и готовкой, а они позволили мне там пожить. Когда я приехала, там были еще две девушки. Одна уехала через несколько недель, другая – незадолго до меня. Мы не обменивались адресами и телефонами.

Пайпер наклоняет голову набок и потирает рукой заднюю часть шеи – напряжение, волнами исходящее от ее шеи, можно увидеть невооруженным глазом.

– Никто не хотел этого запоминать.

Я завожу выбившуюся прядь волос ей за ухо, а мои пальцы сменяют ее руку у нее на шее в надежде, что я смогу избавить ее от напряжения, пока она рассказывает свою мучительную историю.

– Я держала ее на руках всего час, а потом ее забрали.

Я чувствую, как очередное невыплаканное рыдание горит в глубине ее горла, но она изо всех сил старается его сдержать. Она прикрывает глаза и заглушает горе, которое готово ее охватить.

– Это был одновременно лучший и худший час в моей жизни.

Она тяжело сглатывает и вытирает слезинки подушечками больших пальцев.

– Она была прекрасна. Вся головка у нее была покрыта темно-русыми волосами, и у нее были прекрасные голубые глаза. Я знаю, что у всех младенцев глаза голубые, так что неизвестно, какими они стали у нее потом. Но все это было не важно. Она все равно была идеальна.

Я чувствую болезненный укол в сердце, а мое зрение затуманивается воспоминаниями о том, как я потерял своих родителей.

– С тех пор ты ее больше не видела?

Пайпер качает головой:

– Усыновление было закрытым[27]. Я знала, что так будет лучше. Особенно после того, как я ее увидела. Я не могла представить себе, что буду получать новости о ней и ее фотографии, но при этом не смогу быть частью ее жизни. А что, если бы с ней случилось что-то ужасное? Думаю, я бы этого не пережила. Поэтому я целый час изучала ее безупречное лицо и объясняла ей, почему я не могу быть ее мамой. В тот день, после того как ее у меня забрали, я пролила целое море слез. Когда медсестра пришла и забрала ее у меня из рук, она забрала с собой всю мою жизнь. Но я знала, что это к лучшему. Я знала, что она заслуживает большего, чем мать-подросток, которая с трудом заставляет себя вылезать по утрам из постели. Я почти ничего не знаю о том, что с ней было потом. Но я знаю, что ее приемный отец – кардиохирург, а мать – медсестра, которая собиралась уйти с работы, чтобы быть дома с ребенком. Им было за тридцать, и они десять лет пытались завести ребенка, прежде чем решили усыновить.

Пайпер кивает:

– Это хорошая семья для нее.

Я показываю пальцем на ее браслет:

– А это?

– Ах да, – прозносит она, глядя, как я верчу в пальцах амулет, словно забыла о нем. – В тот день Чарли приехала ко мне вместе с моими родителями. Я несколько часов проплакала в ее объятиях. Я дала себе один день на то, чтобы отгоревать. И пообещала себе, что больше никогда не буду из-за этого плакать. Тогда-то Чарли и подарила мне этот браслет. Она знала, что у меня не будет фотографий. Не будет никаких напоминаний о дочери. Я не понимала, почему она подарила мне амулет в виде черной розы. Для меня она была символом смерти – моей смерти. Но Чарли сказала, что это вовсе не черная роза, а просто оловянный бутон – бутон идеальной формы, который еще не расцвел. Она сказала, что каждый раз, когда я буду на него смотреть, я буду думать о своем ребенке и о том, как она расцветет и станет прекрасной молодой женщиной, чья жизнь будет полна возможностей благодаря жертве, которую я для нее принесла.