Саманта Кристи – Черные розы (страница 20)
Когда у меня восстанавливается дыхание и я спускаюсь с небес на землю, я больше не могу смотреть на толпы бегунов, организаторов и болельщиков без подступающего беспокойства. Моя правая рука инстинктивно хватается за левое запястье в поисках единственной вещи, которая может меня успокоить.
Меня охватывает паника. Рука лихорадочно ищет тонкие полоски кожи – моим пальцам необходимо провести по контуру цветка, который стал моим воплощением. Но браслета на руке нет. В ту же секунду мой пульс бешено ускоряется – я осознаю, что я, скорее всего, потеряла его, когда упала.
Я смотрю на ссадины на руке, полученные во время падения.
– О господи! Нет, нет, нет, нет! Я не могла его потерять. Только не это!
При одной только мысли об этом глаза начинает щипать от слез, готовых скатиться по моим щекам. Не знаю, от чего – то ли от истощения после марафона, то ли из-за того лица в толпе, – но впервые за долгое время у меня сжимается горло, и я чувствую, что сейчас сделаю то, чего не делала с двадцать пятого апреля – в эту субботу будет ровно пять лет с тех пор, когда это произошло в последний раз, – я сейчас заплачу.
Я разворачиваюсь, готовясь бежать к месту своего падения, но Мейсон берет меня за руку и мягко удерживает.
– Мне надо идти! – кричу я, пытаясь вырваться.
– Пайпер! – Мейсон крепко, но нежно держит меня, не давая мне уйти. – Все в порядке. Смотри.
Другой рукой он расстегивает молнию на кармашке в шортах, в котором обычно носят документы или ключи от машины, достает оттуда мой браслет и протягивает его мне.
Откуда он вообще узнал, что именно я искала?
– Что?! Но как?
– Он, наверное, развязался, когда ты упала. – Мейсон изучает браслет. – Но с ним, кажется, ничего не случилось. Давай завяжу.
Я вытягиваю вперед руку и внимательно наблюдаю за тем, как Мейсон осторожно закрепляет браслет на моем запястье. От пота его волосы потемнели и стали длиннее, так что теперь они доходят ему до бровей. В его потемневших голубых радужках отражается полуденное небо. Он сосредоточен на нелегкой задаче завязывания маленьких кожаных ремешков своими крупными пальцами. Опьяняющая пульсация, возникающая от его прикосновения, воздействует на что-то глубоко внутри меня. Я стою на месте, обессиленная после марафона, до смерти напуганная чудовищем, которого заметила в толпе, с поцарапанными руками и ногами, которые горят от стекающего по ним пота, но могу думать лишь о мужчине, который сейчас прикасается ко мне.
Он улыбается. Интересно, он чувствует то же самое? То, как он смотрит на меня и выдерживает мой взгляд, подтверждает мои подозрения.
Завязав браслет, он внимательно осматривает царапины у меня на руке и на коленях.
– Пошли! Давай закончим заминку и отведем тебя к медсестре. Потом найдем Гриффина и твою маму.
Я чуть не забыла о них! Поскольку марафон проходит в понедельник, не все смогли выделить целый день, чтобы прийти нас поддержать. Я не хотела, чтобы сестры несколько часов тащились с крошечными детьми ради одного быстрого взгляда на то, как я пробегаю мимо. Но моя мама настояла на том, чтобы прийти, еще раз доказав, что поддерживает каждое мое решение.
Через несколько часов, восстановив запасы жидкости и калорий, мы прощаемся с моей мамой и Гриффином, потому что они возвращаются в Нью-Йорк.
Большинство бегунов, которые живут не в Бостоне, решили остаться здесь на ночь, чтобы избежать крепатуры, которая неизбежно возникла бы после длинной поездки в машине. Мейсон был достаточно щедр, чтобы забронировать для меня отдельный номер, а вчера вечером он даже заказал мне в номер огромную тарелку макарон, чтобы я как следует заправилась углеводами перед забегом. Он не предложил ко мне присоединиться. Он вообще не общался со мной перед марафоном. Мы даже приехали в Бостон по отдельности: я на поезде, а Мейсон на машине.
Я уже решила, что отпугнула его своим поведением на благотворительном вечере. Не говоря уже о том, что я сказала ему на прощание. Но его сегодняшнее прикосновение заверяет меня в обратном. Хоть убей, не понимаю, зачем ему тратить время на кого-то вроде меня.
Я сказала Мейсону, что хочу пораньше лечь спать. Но никак не могу расслабиться, а мышцы ноют и горят, поэтому я решаю прогуляться, чтобы размять ноги. Когда я выхожу из отеля, солнце еще только начинает садиться за высокие здания в центре города. Бостон очень похож на Нью-Йорк, за исключением того, что здесь все не так спешат, как там. Люди неторопливо прогуливаются по тихим улочкам, не переполненным уличными музыкантами.
Я останавливаюсь и покупаю хот-дог у уличного торговца. Пока я ем, я прохожу мимо театра «Чарльз Плейхаус»[12] – мама раз в год привозила меня сюда посмотреть внебродвейские постановки. От афиш предстоящих спектаклей у меня пропадает аппетит. Я выбрасываю остатки ужина в мусорную корзину и пытаюсь перестать себя жалеть. Я убеждаю себя, что так лучше. Если бы мое имя появилось на афишах, я превратилась бы в мишень. В жертву. А я больше не собираюсь ими быть.
Вернувшись в номер, я принимаю несколько таблеток «Тайленола»[13] и ванну со льдом, чтобы расслабиться и заснуть, и надеюсь, что изнеможение окажется сильнее, чем ночные кошмары.
Ко мне прикасается слишком много рук, каждая из них снимает очередной предмет одежды с моего безжизненного тела. Я не сопротивляюсь. Я не хочу сопротивляться. Мне нравится то, что они делают. Я откидываюсь на массивной кровати и прошу их продолжать. Мое тело кажется живым, я словно парю в воздухе. Я разглядываю пьяные лица людей, находящихся в комнате. Парни разных размеров и форм кричат и подбадривают меня. Я наугад хватаю чью-то руку и подношу ее к своей голой груди, чьи-то пальцы сжимают мои соски, посылая острые как бритва сигналы прямо мне в пах. В лицо и тело мне тычут твердые члены, каждый хочет заполучить кусочек моей плоти. Я протягиваю руку и поглаживаю бархатную сталь одного из них, я не знаю, к какому лицу он относится. Я зачарованно глажу шелковистую мягкость эрекции, и из головки вытекает маленькая капелька влаги.
Внутри меня двигаются чьи-то пальцы, жжение перерастает в нечто большее, от чего все внутри меня вспыхивает от желания. Время от времени я чувствую на своем теле теплые мокрые струйки, сопровождаемые блаженными и в то же время мучительными вскриками облегчения. Наслаждение нарастает внутри меня. Чьи-то пальцы сжимают мои соски и стимулируют клитор. Чьи-то руки по очереди мнут нежную плоть моих ягодиц. Мои бедра подняты, а ноги широко раздвинуты. Я вскрикиваю в болезненном удовольствии и смотрю на лицо одного из парней, когда он входит в меня. Я отодвигаю чью-то руку и перехватываю истязующий натиск на свой клитор, пока не издаю восторженные крики в ликующую толпу. Потом лицо этого парня сменяется другим. Потом еще одним. Все лица сливаются в одно, я чувствую дурноту, я совершенно обессилела от боли. От удовольствия.
Я больше не хочу. Я пытаюсь оттолкнуть одного из парней, моему телу нужно отдохнуть от изнурительной гонки, в которой оно участвует.
Парень не двигается.
Когда он входит в меня, меня пронзает боль. Я пытаюсь столкнуть его с себя, но его руки удерживают меня.
– Нет! – кричу я. – Слезь с меня!
Я кричу, лягаюсь и пинаю его.
В комнате раздается громкий треск, и кто-то запрыгивает на мою постель.
– Пайпер! Пайпер, проснись! – приказывает мне голос, гораздо более глубокий, чем все остальные голоса в комнате. Кто-то трясет меня за плечи. – Проснись, милая.
Я выныриваю из кошмара, мой затуманенный взгляд бешено мечется по комнате в поисках парней, которые только что были здесь. Но я вижу только полуголого Мейсона, который держит меня, чтобы я его не пинала.
– Пайпер! Это я, Мейсон. Все хорошо. Посмотри на меня. Здесь только я. Больше никого. Все хорошо.
Я немного отхожу ото сна, и Мейсон ослабляет захват. Он снова и снова успокаивает меня, пока я не перестаю на него набрасываться и не падаю обратно на постель. У меня не осталось сил сопротивляться, когда он поворачивает меня к себе спиной и обнимает меня сзади, обволакивая своей защитой.
– Ш-ш-ш. – Его шепот, его дыхание у моего уха успокаивают.
Он нежно, ритмично поглаживает мою руку, от чего веки у меня тяжелеют. Снова погружаясь в сон, я слышу его слова:
– Я больше никому не позволю причинить тебе боль.
Я протираю глаза ото сна и смотрю на записку, оставленную Мейсоном у моей постели, рядом с большим, накрытым крышкой подносом, от которого исходят божественные ароматы еды. Через разнесенную в щепки дверь в соседний номер я вижу, что после моего кошмара Мейсон уже упаковал вещи и выехал.
При воспоминании о кошмаре у меня ускоряется пульс. Мейсон сломал дверь и держал меня в объятиях, пока я не заснула. Могу себе представить, что он теперь обо мне думает. Но потом я вспоминаю, что он сказал, когда я засыпала.
На секунду забыв, что пробежала вчера марафон, я пытаюсь вскочить с постели, но мышцы яростно протестуют. Я растираю забитые ноги, пока мне не удается наконец переместиться из постели на пол, где я делаю растяжку до тех пор, пока могу сопротивляться соблазнительным запахам завтрака. При мысли о том, что скрывается под серебряным колпаком, у меня текут слюнки. Американский завтрак. Я скучала по нему почти так же сильно, как по хорошему барбекю.