Салли Пейдж – Книга начал (страница 51)
Руфь молчит.
– И еще… как насчет ваших призраков? – торопливо прибавляет Джо. – Не хотите ли и вы нам про них что-нибудь рассказать?
Джо сама не знает, почему ей вдруг пришло в голову настолько довериться призракам Хайгейтского кладбища, но теперь, в окружении покрытых инеем могильных плит, ей кажется, что это было правильное решение. Ее и Малкольма они ведь не подвели. А образ викария гармонирует с образом кладбища так же удачно, как… в общем, как с кровью, калом и рвотой, разве не так?
Руфь тем временем принимается расхаживать перед ними взад-вперед.
– Да, мне очень хочется рассказать вам и про Карла Маркса, и про Хатча. У меня также есть кое-какие мысли насчет того, о чем бы они могли поболтать в канун Рождества. Думаю, эти мысли пришли мне в голову потому, что я в последнее время довольно много размышляю о собственной жизни. – Она поворачивается к ним лицом. – И в частности, о своих родственниках.
Джо чувствует, как пальцы Малкольма сжимают ей руку.
– Но… – Руфь умолкает, ввинчивая каблук в гравий дорожки. – У меня такое чувство, будто я от вас что-то скрывала, – неожиданно заявляет она.
Джо это ее чувство полностью разделяет.
Но мысли Руфи, похоже, текут совсем в ином направлении.
– Дело все в том, что знакомиться с жизнью этих двоих оказалось чрезвычайно интересно. – Руфь резко разворачивается к Малкольму. – Да-да, Малкольм, именно так. Как будто эти двое мне были посланы Богом.
Она улыбается, и Джо радуется, видя, что беспокойство Руфи немного улеглось.
– Могу чистосердечно признаться вам в том, – заявляет она, – что ни Маркс, ни Хатч мне с первой же страницы не понравились. Более того, чем дальше я про них читала, тем меньше они мне нравились.
Джо с облегчением смеется.
– Но почему вас это так беспокоит? – вскрикивает Малкольм. – Не могут же нам нравиться все подряд!
– Хотелось, чтобы это занятие было приятным, примерно как получилось у вас, когда вы рассказывали нам о своих призраках, – с некоторой грустью говорит Руфь. – Я понимаю, это не так-то просто, но вот когда вы рассказывали про то, как Иссахар и Джордж Элиот под ручку прогуливаются по Лондону, это было так занимательно. – По ее губам пробегает слабая улыбка. – Но, как говорится, дают – бери. И я считаю, что мне досталось как раз то, что мне было нужно.
Джо задумывается над словами викария. Неужели и ей досталось именно то, что ей было нужно? Здесь и сейчас?
– Но, преподобная Руфь, не можем же мы любить всех подряд, – повторяет Малкольм, но Джо почти пропускает эти слова мимо ушей.
– Я это знаю, но у меня несколько другая точка зрения. И если я ее выскажу, ваш ответ, увы, будет мне известен заранее, – сочувственно проговаривает Руфь.
– Продолжайте, – живо откликается Малкольм.
– Для меня очень важно найти в человеке хоть что-то доброе, потому что в каждом встречном я стараюсь увидеть лик Христа.
Малкольм молчит, но Джо видит, что молчание требует от него немало усилий. Впрочем, до конца удержаться ему так и не удается, и он качает головой.
– Надеюсь, вы это понимаете, – почти уже весело говорит Руфь.
– Нет, мы никогда с этим не согласимся, преподобная Руфь. Я прекрасно вижу, что происходит в мире, и это лишний раз убеждает меня в том, что никакого Бога не существует, – говорит Малкольм, в немой мольбе протягивая к ней раскрытые ладони. – Я читал много книг по истории, и для меня ясно, откуда возникла религия: виной этому жизненные обстоятельства, нужда и желание сильных держать слабых в узде.
Малкольм бросает взгляд на могилу Маркса.
– Думаю, в ваших словах есть много того, с чем можно согласиться, – задумчиво говорит Руфь, – но мне что-то не очень хочется говорить об этом сейчас. Впрочем, Малкольм, весьма вероятно, я вообще никогда говорить об этом не захочу.
Малкольм смотрит на нее ошарашенно, а Джо снова приходит в голову, что Руфь не из тех людей, кто легко заводит разговоры о религии. Иначе она давно уже попыталась бы обратить их в свою веру. Но в то же самое время Руфь не стесняется говорить о том, во что она верит. Джо – серая мышка Джо – чувствует, что попалась в ловушку, и теперь ей кажется, будто ее рвут пополам. С одной стороны, она согласна с Малкольмом, но с другой… ведь и в истовой вере Руфи в Бога, и в ее вере в человека есть нечто притягательное.
Руфь хочет что-то сказать, но Малкольм перебивает ее:
– Я считаю, что в каждом человеке мы должны искать лучшие качества.
Повисает молчание. Откуда-то издалека доносится треск. Камень трещит на морозе? Или где-то в глубине кладбища кто-то наступил на упавшую ветку?
Губы Руфи трогает теплая улыбка.
– Вот видите, мы постепенно начинаем приходить к общему согласию, – говорит она, потом резко разворачивается и снова принимается взад-вперед мерить шагами землю.
– Поступать с другими людьми так, как ты хочешь, чтобы они поступали с тобой? – задумчиво произносит Малкольм.
– Именно! Я стараюсь жить в согласии с двумя принципами. И это один из них, – бросает Руфь через плечо.
– А второй? – спрашивает Малкольм.
Руфь снова прекращает расхаживать туда и обратно.
– Простите, но у нас с вами нет на это времени. И у меня нет никакого желания спорить с вами, а ведь именно этого мне стоило бы от вас ждать, так ведь, Малкольм Басвелл? – бросает она через плечо.
Не успевает Малкольм раскрыть рот, чтобы ответить, как Руфь подходит к ним вплотную.
– Ну хорошо, – говорит она. – Подвиньтесь.
И втискивается между Малкольмом и Джо. Берет одной рукой руку Малкольма, другой рукой – Джо и притягивает обе руки к себе.
– Вот так будет уютней. Боже мой, – говорит она, – как все-таки здесь красиво. И подумать только, вокруг нас огромный Лондон и что в нем только сейчас не происходит!
Какое-то время все сидят в приятном молчании. В неподвижном холодном воздухе Джо улавливает аромат гардении (это пахнет духами Руфи); она представляет себе, что находится на театральной сцене, куда поочередно выходят и откуда уходят ее друзья. Джо невольно сжимает руку Руфи чуть крепче. Ей очень не хочется ее терять. Но других вариантов вроде бы нет. Джо понимает, что она и сама скоро поедет домой, а в Лондоне, в этой не своей жизни, она всего лишь гостья. Возможно, разъехавшись в разные стороны, они станут переписываться, но это уже будет совсем не то.
Джо снова с удовольствием вдыхает приятный аромат гардении. Что бы ни случилось потом, она знает одно: благодаря встрече с Руфью и Малкольмом лично она сильно изменилась. Возможно, ощущать дружбу этих людей – все равно что вдыхать их аромат: дышишь им, и он становится частью твоего существа.
Руфь испускает долгий вздох:
– Я бы хотела рассказать вам про Карла и Хатча, а также о чем, как мне кажется, они могли бы беседовать, но сейчас у меня есть кое-какие дела. Может быть, встретимся вечером?
– В таком случае, милые дамы, позвольте пригласить вас ко мне домой, немножко выпить и закусить, – предлагает Малкольм. – Боже мой, как давно я никого не звал к себе в дом, чтобы отметить Рождество. Я бы очень хотел, чтобы нынче у меня были гости.
– Ну конечно, – отвечает Джо.
– Это было бы просто прекрасно, – вторит ей Руфь.
Они встают со скамейки.
– Мне очень жаль, преподобная Руфь, – Малкольм поворачивается к ней и отвешивает легкий поклон, – что вам не понравились ваши призраки… мне грустно думать, что они не доставили вам утешения.
– Увы, Малкольм, расположением к ним я так и не прониклась, это правда, но разве не я говорила, что наши встречи с кем бы то ни было нередко случайны? Поэтому вы не должны думать, что это ваша вина. Мне даже кажется, что для меня это некий вызов, и кто знает… – она смотрит по сторонам, – возможно, это как раз то, что мне было нужно.
Джо чувствует, что к Руфи снова возвращается беспокойство, на этот раз с ноткой печали.
– Боже мой, – не в силах удержаться, бормочет Малкольм.
Они уже хотят тронуться в обратный путь, как вдруг Малкольм дергает преподобную Руфь за рукав.
– Одну минутку… я хочу кое-что вам показать, – говорит он и, видя, что она колеблется, быстро добавляет. – Честное слово, это того стоит. – И он кивает в сторону могилы Карла Маркса.
Следуя за Малкольмом, женщины подходят к простенькой прямоугольной мемориальной табличке, на которой написано:
– Кто это? – спрашивает Джо, и до нее вдруг доходит, что теперь, задавая этот вопрос на кладбище, она думает о покойнике как о живом человеке.
– Представляю вам Клаудию Джонс. – Малкольм поворачивается к Руфи. – Я понимаю, к Карлу с Хатчем у вас не могло возникнуть естественной симпатии, но позвольте хотя бы познакомить вас с Клаудией. И в двух словах рассказать вам об этой поразительной женщине…
Он берет Руфь и Джо под руки и по дороге к кладбищенским воротам излагает им историю Клаудии Джонс – женщины, которая участвовала в организации Ноттинг-Хиллского карнавала[27] и которая всю свою жизнь посвятила борьбе за справедливость для многих людей.
Расставаясь, Руфь благодарит его.
– Прошу вас, примите рассказ о Клаудии в качестве моего вам рождественского подарка, – чопорно отвечает Малкольм и улыбается ей в ответ.
«Уж не прощальный ли это подарок?» – невольно приходит в голову Джо.
Вернувшись в магазин, Джо продолжает прерванную работу и только уже в середине дня делает перерыв. За чаем она тянется к мобильнику и начинает искать какую-нибудь дополнительную информацию о Клаудии Джонс. Во время прогулки по кладбищу Малкольм заметил, что было очень даже уместно похоронить Клаудию слева от Карла Маркса. Клаудия была писательницей, журналисткой, а также активной участницей многих акций протеста, за что ее несколько раз сажали в тюрьму. Для многих людей эта негритянка и член коммунистической партии была образцом для подражания. Джо не сомневается в том, что на власть имущих она наводила ужас. Интересно, не пришел бы в ужас от нее и сам Карл Маркс?