Салли Пейдж – Книга начал (страница 24)

Как и Джо, Малкольм, похоже, застрял в собственном лимбе – занимается лишь исследованиями, но писать ничего не пишет.

– Мне всегда было трудно находить темы, которые могут быть интересны и другим людям, – продолжает он. – Здесь я совершенно беспомощен. И вообще, жуткий зануда.

– Вовсе нет, – быстро откликается Руфь, – смотрите, мы с вами едва успели познакомиться, как вы открыли нам с Джо совершенно другой мир. Да, я много раз бывала на Хайгейтском кладбище, но благодаря вам это место предстало передо мной совсем в ином свете.

– Правда? – Яркая искорка надежды в голосе Малкольма трогает Джо до глубины души.

– А чего только стоят беседы, которые мы с вами ведем, – продолжает Руфь.

– Ну, это скорее не беседы, а дружеские перепалки, – признает Малкольм, и лицо его будто светится. – Умение вести беседу – это вопрос практики.

– Вам, наверное, очень не хватает вашей матери, Малкольм. И я вовсе не уверена в том, что правы те, кто утверждает, что время лечит все раны.

Малкольм смотрит на Руфь, не отрывая взгляда, и Джо видит, что явное сочувствие этой женщины вполне искренне. Она из тех людей, которым хочется довериться, – разве Джо не испытала этого на себе? Разве ей самой не хотелось излить этой женщине свою душу? Руфь не стесняется говорить о таких вещах, о которых говорить не принято, и это ее свойство несет людям душевное облегчение. Может быть, оно ведет к таким откровениям, которых Руфь предпочла бы не слышать? Может быть, именно в этом и кроется причина ее побега?

Наблюдая за ней, Джо уже предвкушает минуту, когда можно будет задать Руфи прямой вопрос: почему она оставила свой приход?

Малкольм молчит, он отвернулся от Руфи и смотрит на столик с фотографиями. На освещенном пламенем камина печальном лице его еще более отчетливо проступают морщины.

– Послушайте, Малкольм, я не думаю, что вы такой один, – мягко говорит Руфь. – Да, искусство вести беседу, как, впрочем, и многое в нашей жизни, зависит от практики. Когда я была еще совсем молодым викарием, я почти всегда страшно волновалась перед перспективой разговора со своей паствой. Всегда хотелось после службы найти какое-нибудь занятие в ризнице, чтобы только не сидеть с людьми за чашкой кофе.

– И как же вам удалось преодолеть себя? – спрашивает Джо; ей трудно представить Руфь столь застенчивой женщиной.

– Смотрела, как это делают другие, и старалась им подражать…

В голове Джо мелькает образ Люси.

– …Стоит только начать разговор, всегда найдется о чем поговорить. Например, о занудстве.

Руфь с улыбкой смотрит на Малкольма, который только что называл себя жутким занудой.

– Верно. – Джо внезапно осеняет. – У меня есть идея. Ну-ка, подвиньте свои ноги.

Они смотрят на нее удивленно, но послушно делают то, о чем она просит. Да она и сама удивлена. Это поведение нетипично для женщины, в которую превратилась Джо. Для женщины, застрявшей в лимбе. Для женщины, которая из кожи вон лезла, чтобы только угодить своему Джеймсу, которая, как послушная собачонка, следовала за ним по пятам. Правда, Джо не всегда была такой женщиной. Она, возможно, и завидовала Люси в ее умении общаться с людьми, но придумывать что-то новое и решать проблемы из них двоих умела именно Джо.

Женщина делает глубокий вдох, собирает разбросанные рядом с ней тетрадки и раскладывает их на оттоманке. И указывает на две из них, содержащие материалы по Карлу Марксу и Джордж Элиот.

– А теперь, Малкольм, вы должны выбрать только одного из них, – говорит она.

– Не понял… – хмуря брови, начинает Малкольм.

– А другого отпустить.

– Джоанна, я не совсем понимаю вас.

– Карл или Джордж?

– Ну, если вы ставите вопрос так, я оставлю Джордж.

Он берет тетрадь с Карлом Марксом и протягивает ее Джо.

– Нет, отдайте ее Руфи, – велит ему Джо, опускается перед оттоманкой на колени и тасует стопку оставшихся тетрадей.

Она берет на себя ответственность за происходящее, и Джо кажется, будто она вновь открывает в себе что-то давно позабытое.

Руфь, как завороженная, наблюдает за ней, держа в руке тетрадку с Карлом Марксом.

– Думаю, выбирать вторую тетрадь надо наугад – мне придется выбрать две, поскольку у вас уже есть Карл и Джордж. А потом, как только мы прочтем свои тетради, можно снова собраться вместе и обсудить, о чем, по нашему мнению, эти люди… точнее, призраки этих людей… могут беседовать, случайно встретившись в ночь перед Рождеством. Я думаю, Малкольм, что случайными должны быть не только собеседники, но и темы для разговора. Главное – завязать разговор, а уж он всегда может привести к таким вещам, которые собеседников по-настоящему интересуют. В конце концов, они давно уже пребывают в мире мертвых, и там у них было достаточно времени, чтобы подумать о своей жизни. И то, о чем они станут говорить, может удивить вас. То есть нас.

Какое-то время все молчат.

– Мне кажется, честное слово, идея просто замечательная! – наконец с восторгом восклицает Малкольм.

– Блестяще, – вторит ему Руфь.

– Но это вовсе не значит, что вы обязательно должны использовать наши идеи, – говорит Джо, которую их похвалы несколько обеспокоили. – Ведь в конечном счете автор – вы.

– Нет-нет, что вы! Мне не терпится поскорее начать, – с жаром отвечает ей Малкольм, поглядывая на свои тетради.

К Джо снова возвращается уверенность.

– Только вам, Малкольм, придется закрыть глаза, – смеется Руфь. – Нас не обманешь! Ведь вы наверняка знаете, кто скрывается за каждой обложкой. Джо, вам начинать. Это ведь ваша идея.

Малкольм внимательно за ней наблюдает. Интересно, догадался ли он, что она собирается делать? Джо протягивает руку, выбирает первую попавшуюся ярко-красную тетрадку на пружине размером А4. Снова тянется и достает еще одну, с порванной обложкой. Если уж доводить дело до конца, дух Уильяма Фойла должен быть на ее стороне. Человек, который умел достигать своих целей. Коснувшись порванной обложки, Джо чувствует, что нет ничего страшного в том, что и дядя Уилбур тоже будет на ее стороне.

Она ловит взгляд Малкольма, и он едва заметно кивает ей.

Подавив улыбку, Джо поворачивается к Руфи:

– Ваша очередь.

– Значит, у меня остается Карл Маркс и я выбираю еще одну?

– Да. Мне кажется, Малкольм прав, желая включить в книгу призраки двух самых известных людей. Думаю, читателям это понравится. Лично мне было бы очень интересно посмотреть, о чем станет говорить Карл, случайно столкнувшись с другим, незнакомым ему призраком, и что тот скажет ему в ответ.

– Хорошо, – кивает Руфь, – поехали.

Она протягивает руку и достает тетрадку в желто-белую полоску.

– Теперь, Малкольм, ваша очередь, – говорит Джо, которая уже начинает входить во вкус своего нового амплуа.

– Только пообещайте крепко закрыть глаза, – напоминает Руфь и снова перемешивает стопку тетрадок.

Малкольм плотно закрывает глаза, вытягивает длинную руку и копается в самом низу стопки в поисках того, с кем должна встретиться Джордж Элиот. Вытаскивает тетрадку в блестящей и твердой синей обложке и открывает глаза.

– Боже мой! – восклицает он и начинает смеяться. – Боже мой! Боже мой! И что же вы, интересно, можете сказать друг другу?

Он с хлопком складывает эту тетрадь с тетрадью, посвященной Джордж Элиот.

– Кто у вас там? – в один голос спрашивают Джо и Руфь.

– Иссахар Захария.

– Кто? – опять в унисон переспрашивают они.

– Иссахар был ортопедом Авраама Линкольна.

– Боже мой, – как эхо, повторяет Руфь.

– Вот именно, – отзывается Малкольм, так же, как и она, сверкая глазами. – Тут есть над чем поразмыслить.

– Руфь, – тихим голосом спрашивает не менее ошеломленная Джо, – а с кем должен встретиться Карл Маркс?

Руфь открывает тетрадь в желто-белую полоску и сдвигает брови.

– Кажется, об этой женщине я никогда не слышала прежде, – говорит она и вопросительно смотрит на Малкольма. – Лесли Хатчинсон?

– На самом деле Лесли был мужчиной, и вы могли слышать о нем. Его сценическое имя было Хатч.

– Хатч? Что-то и вправду знакомое. Почему-то на ум приходит Нат Кинг Коул.

– Вы мыслите в правильном направлении, – жизнерадостно отзывается Малкольм. – Он был звездой кабаре, родился в Гренаде, но потом переехал в Лондон. Начал выступать на несколько лет раньше Ната Кинга Коула. Возможно, имя Коул пришло вам в голову потому, что он какое-то время был любовником композитора Коула Портера. А также Эдвины Маунтбаттен, жены графа Маунтбаттена.

– О боже! – смеясь, снова восклицает Руфь. – Выходит, у меня Хатч и Карл Маркс… – Она широко улыбается. – Очаровательно. Мне уже не терпится приступить к чтению ваших заметок.

– Ну а вам, Джоанна, кто достался? – спрашивает Малкольм с невинным видом человека, который еще не знает ответа.

Джо открывает тетрадь с порванной обложкой.