Салли Хэпворс – Моя любимая свекровь (страница 52)

– Именно.

– Я тебе не верю. Если бы ты знала, о чем я говорю, ты бы никогда так со мной не поступила.

– Поверь мне, Нетти, я знаю, – говорю я. – Я понимаю, каково это – чувствовать, что весь смысл твоей жизни связан с одним-единственным человеком. – Я не собиралась рассказывать Нетти о своем намерении покончить с собой, но внезапно мне кажется, что это единственное, что может привести ее в чувство. – После смерти твоего отца я подумывала о самоубийстве. Я изучила проблему, я купила онлайн нужный препарат… он все еще в дверце холодильника! Но все это было безумие. Я любила Тома, но он не был всей моей жизнью. У меня есть ты, Олли и Люси. У меня есть внуки. У меня есть друзья. Моя благотворительность. И, послушай, Нетти, может, сейчас ты этого и не видишь, но твое предназначение не в том, чтобы иметь ребенка. – Я встаю, чтобы наши глаза оказались вровень. – Забудь о детях. В твоей жизни может быть и другая цель. Ты можешь делать все что угодно!

– Значит, ты не дашь мне денег? – спрашивает она, когда я заканчиваю мою маленькую речь.

– Нетти! Ты меня не слушала?

Нетти поворачивается ко мне спиной, и на мгновение воцаряется полная тишина. Но через несколько секунд раздается странный звук, тонкий и пронзительный, как будто чем-то скребут по зазубренному краю консервной банки. До меня не сразу доходит, что шум издает Нетти. Я тянусь к ее плечу, но не успеваю я схватить его, как она резко поворачивается и бросается на меня. Ее локоть ударяет меня в нос, и, отшатнувшись, я теряю равновесие и больно приземляюсь на копчик. Когда я вскрикиваю, Нетти нависает надо мной, сжимая в руках подушку так крепко, что на руках проступают вены.

– Нетти. Милая…

Я умолкаю. В ее лице – чистая, неподдельная, ничем не разбавленная ненависть. Я вспоминаю о визите Олли несколько минут назад, и вдруг перед моим мысленным взором сыновья накладываются на дочерей. Сыновья видят в тебе самое лучшее, но дочери видят настоящую тебя. Они видят твои недостатки и слабости. Они видят все, чем не хотят быть сами. Они видят тебя такой, какая ты есть… и они ненавидят тебя за это.

– Все кончено, мама, – говорит Нетти, и я не понимаю, что она имеет в виду, пока она не прижимает подушку к моему лицу и не надавливает на нее с решимостью, которая говорит мне, что она не отпустит.

Я чувствую, как она всем весом давит мне на грудь. Я что есть мочи вцепляюсь в ее запястья, но она только сильнее прижимает подушку к моему лицу. Мне нечем дышать. Легкие горят. И когда наползает чернота, последняя моя мысль… эту решимость она унаследовала от меня.

60

Нетти

ПРОШЛОЕ…

Сначала замирают мамины ноги. Она не сдавалась без боя, и в этом была вся мама. И это сработало в мою пользу, поскольку каждый пинок лишь еще больше ее утомлял. Теперь я сижу верхом у нее на груди – так же как Олли сидел на мне, когда мы были маленькими и он допрашивал меня, что именно я вынюхивала в его комнате. Ее пальцы тисками сжались на моих запястьях, но их хватка понемногу ослабевает, руки опускаются, но я продолжаю прижимать подушку еще несколько минут после того, как она застыла. Наконец я встаю, оставляя подушку на ее лице.

Мама умерла. Ее стопы легли набок, так что туфли смотрят носками в разные стороны. Глядя на них, я вспоминаю Злую Ведьму Востока, когда на нее падает дом Дороти. На мой девятый день рождения мама водила меня в «Гранд-театр» на «Волшебника Страны Оз» и даже подарила пару рубиновых туфелек. Я пропустила большую часть спектакля, потому что восхищенно разглядывала, как моя обувь искрилась в свете театральных ламп. Я носила эти туфельки каждый день, пока подошвы не стали тонкими, как бумага, и я не почувствовала камни и грязь под ногами. Это был один из немногих случаев, когда мама сделала все как надо.

Мой мозг с трудом прокручивает информацию, пока я пытаюсь сообразить, что делать дальше. Мама закинула левую руку за голову. Ногти у нее выкрашены в ужасный телесно-розовый цвет, а на безымянном пальце – несколько колец, сплошь скромные, из желтого золота. Я никогда не видела ее без них. Они как диковинный сустав, живая ее часть. Или, теперь, – мертвая.

До меня постепенно доходит, в какой я попала переплет. Я убила свою мать. Убила ее, как говорят в кино, голыми руками. И все же, когда я смотрю на нее, такую тихую и спокойную, я чувствую только покой. Не тот ужас головокружения, свободного падения, который испытала, когда умер папа. Мир и покой. Забавно, что теоретически мать и отец делают одно и то же. Они заботятся о тебе, защищают тебя, пытаются сделать из тебя разумного человека. Если они делают все правильно, это удерживает твои ноги на земле. Если неправильно, то мешают тебе взлететь. Разница тонкая, но огромная.

Жизнь мне дал подход отца.

«Папа». Слово всплывает у меня во рту, и я выдыхаю его. Мне приходит в голову, что это первый раз, когда у меня проблема, настоящая проблема, а его нет рядом, чтобы мне помочь.

«Это просто проблема, Антуанетта, – сказал бы он, – и остается проблемой, пока ты ее не решишь».

Я осторожно массирую правое запястье, потом левое. Для такой тощей старухи мама была на удивление сильной. И упорной.

«После смерти твоего отца я подумывала о самоубийстве. Я изучила проблему, я купила онлайн нужный препарат… он все еще в дверце холодильника!»

Она что-то такое сказала, так ведь? Или мне послышалось?

Я иду на кухню, открываю холодильник и придерживаю дверцу бедром. Полупустой пакет молока вклинился рядом с неоткрытой бутылкой тоника и двумя коричневыми стеклянными пузырьками с белыми этикетками, покрытыми медицинской тарабарщиной. Я присаживаюсь на корточки, чтобы внимательней рассмотреть наклейки. Жирными зелеными и красными буквами там написано название: «ЛАТУБЕН».

В голове у меня начинает складываться план.

Надев резиновые перчатки для мытья посуды, я несу оба пузырька в гостиную. Убирая подушку с маминого лица, я мельком смотрю на нее – ровно столько, чтобы понять, что она выглядит далеко не безмятежной. Ее лицо застыло в пугающей гримасе, изо рта словно бы рвется гневный горький крик. Я ставлю на пол один пузырек и снимаю крышку с другого, сосредоточившись на том, чтобы вылить содержимое ей в рот. Большая часть стекает по щекам и собирается во рту, поэтому я опрокидываю остатки в камин и оставляю пустой пузырек рядом с ее безвольной рукой. Незачем вливать и второй, поэтому я запихиваю его в сумочку. Это не лучший план, но другого у меня нет.

Поворачиваясь, чтобы уйти, я потираю запястья. Завтра они будут в синяках.

61

ЛЮСИ

НАСТОЯЩЕЕ…

Наконец телефон Олли перестает звонить. Но когда тут же начинает трезвонить мой, я непонятно почему настораживаюсь.

– Надо ответить, – говорю я.

Олли кивает, как будто только что понял то же самое. Мой телефон лежит рядом с ним на кровати, и он подносит его к уху.

– Алло? Да? – Его глаза находят мои. – О чем ты говоришь? – Брови у него ползут вверх.

– В чем дело? – спрашиваю я, но Олли останавливает меня, подняв руку.

– Ты уверен? – произносит он в телефон, а потом надолго замолкает.

Я не могу сказать, слушает ли он, пытается переварить услышанное или еще что-то. Его глаза закрываются, лицо сморщивается. Я не смею открыть рот. Я едва осмеливаюсь дышать.

– Да, – говорит он спустя целую вечность. – Хорошо. Мы сейчас придем.

– В чем дело? – спрашиваю я, когда он нажимает «отбой».

– Это Нетти. Она мертва.

62

Нетти

ПРОШЛОЕ…

Интересно, кем мы становимся после смерти? Недурной вопрос, не помешало бы его обдумать. Большинство людей не могут сразу найти ответ. Они хмурятся, с минуту размышляют. А может, и всю ночь. А потом начинают приходить ответы.

Мы – это наши дети. Наши внуки. Наши правнуки. Мы – все те люди, которые и дальше будут жить, потому что мы жили. Мы – наша мудрость, наш разум, наша красота, которые, просачиваясь через поколения, продолжают изливаться в мир и его изменять.

Большинство людей в своих ответах останавливается на чем-то вроде этого. Тогда они кивают, удовлетворенные и уверенные в своем вкладе, уверенные, что их жизнь не будет лишена смысла.

Конечно, есть много способов придать своей жизни смысл и помимо детей. Все так говорят. Некоторые в это верят. Но это не имеет значения, потому что я в это не верю. В конце концов, это моя жизнь.

Проблема в том, что Патрик вернулся домой в самое неподходящее время. Я сидела на кровати в пижаме. Я долго гуглила, чтобы убедиться, что одного пузырька хватит, чтобы умереть. Я перелила «Латубен» в кофейную кружку. Сейчас она на прикроватной тумбочке. На коленях у меня – блокнот и ручка. Только я взялась за ручку, как увидела, что к дому подъехала машина Патрика.

Я намеревалась написать записку, объяснить Патрику мой поступок, освободить его от чувства вины и ответственности. Я хотела дать ему это. Даже после всего, что случилось, я любила Патрика. Он старался изо всех сил. Если бы я забеременела легко, мы с Патриком, вероятно, все еще были бы счастливы. Люди недооценивают, сколь большую роль играет в нашей жизни судьба. Какие глупые…

И поэтому, увидев его машину, я подношу кружку к губам и выпиваю жидкость залпом. Потом ложусь на спину и закрываю глаза. Меня больше нет.

63

ЛЮСИ

НАСТОЯЩЕЕ…

В день похорон Нетти папа приходит рано утром с пакетом пончиков для детей. Он остается, чтобы помочь нам с Олли, пока мы мечемся в поисках пропавших носков и галстуков (для Арчи, у которого, как он говорит, теперь есть «похоронная форма»). Сегодня у дома опять дежурят фотографы. Они объявились через два дня после смерти Нетти, когда вся эта запутанная история попала в прессу. «ДЕНЬГИ, АЛЧНОСТЬ И СЕМЬЯ: УБИЙСТВО И САМОУБИЙСТВО В ВЫСШЕМ СВЕТЕ». Фактов в статье было немного, но полиция предупредила нас, что, скорее всего, она лишь первая. Есть что-то притягательное, когда у сверхбогатых случаются скандалы: публика падка на любые сведения, и чем грязнее, тем лучше. Еще полицейские нас предупредили, что фотографы почти наверняка заявятся на похороны и будут пытаться сфотографировать, как мы плачем. (Вчера, направляясь к машине, Харриет показала одному фотографу знак мира и надула губки, как форель. Сегодня это, вероятно, попало на обложку, но у меня не хватило духу посмотреть.)